— Полезно знать, — сказал Грэм.
— Моя дальность далеко не такая хорошая, как у них, и это — мой предел… — Она замолчала, и на неё накатило всё нарастающее чувство страха. Что бы она ни ощущала, оно было могущественным, и оно приближалось. — Это нехорошо. Думаю, оно нас увидело. Оно, наверное, видит дальше, чем я. Надо бежать!
— Это вряд ли, — сделал наблюдение Грэм. — А спрятаться мы можем?
— Нет, мы светимся как факелы в темноте. Эта штука видит эйсар, как и я, — закончила она с низким стоном. — Слишком поздно.
Медведица осела, упав на голую землю.
— Грэйс, ты в порядке? Что не так? — Грэм начал что-то чувствовать, будто сам воздух потяжелел. Он давил на него, давил на его разум.
Вдалеке появилась фигура, которая, быть может, могла принадлежать мужчине, но затем она раскрыла золотые крылья, и взлетела. Она летела к нему. Тело Грэма затряслось, он с трудом оставался на ногах. Ощущение было таким, будто гигантская рука опустилась ему на плечи, прижимая его к земле.
Мир потемнел, когда существо опустилось рядом с ним. Солнце не садилось, и его глаза не отказали, но вокруг существа было невидимое сияние, незримый свет, ослеплявший его разум, затрудняя ему мышление.
— Что это? — выдавил он сквозь сжатые зубы.
— Что у нас здесь? — сказал голос душераздирающей красоты. Голос был мужским, и соответствовал мускулистому телу с неземной грацией. — Человек, путешествующий с заклинательным зверем. Как необычно.
Грэм пытался не отводить взгляд от этого мужчины, но вместо этого его глаза упёрлись в землю. «Он слишком прекрасен». Смотреть на него было слишком больно. Слёзы покатились из уголков его глаз, и его грозило затопить чувство невыносимой печали.
Его жизнь была бессмысленна. Теперь он мог это видеть — перед лицом этого небесного существа его собственная человечность казалась грязной и жалкой. Колени Грэма подогнулись, и он упал перед тем, кто мог быть лишь одним из богов.
Свет обжёг его разум, изучая каждый дюйм его души, пока он внутренне съёживался. Он знал, что был недостоин.
— Грэм Торнбер, — подумало божество вслух, позволяя словам мягко катиться со своих губ. — Как очаровательно. Ты — такая жалкая тварь, совсем не как твой отец.
Тут мысли Грэма обрели форму, при упоминании его отца. Он полнился вопросами. Свет перебрал его мысли.
— Дориан мёртв. Какая жалость, я бы с радостью убил его. Твой отец был гораздо крепче тебя, человечек. Мне следует оплакать о твою семью — видя, как низко пали Торнберы. Дориан был одним из немногих людей, которые могли встать передо мной, не дрожа от страха.
«Сэлиор». Теперь он вспомнил. Сэлиор был единственным из сияющих богов, кому удалось сбежать — единственному, кого не уничтожили. Грэму захотелось плакать от мысли об уничтожении такого сверхчеловеческого существа.
— Ты меня любишь, не так ли, мальчик? Как и твоя мать. Она ощутила моё касание лишь однажды, и содрогнулась в экстазе. Твой отец ненавидел меня за это, но несмотря на все его попытки, она меня не забыла. Я дал ей больше удовольствия одним поцелуем, чем он мог дать за всю свою жизнь.
Слова бога задели его за живое, но он промолчал. Несмотря на ослепляющий свет в его разуме, он всё ещё чувствовал презрение. «Как можно ему противиться?»
— У тебя такая милая сестра, — прокомментировал Сэлиор. — Когда всё закончится, то я, возможно, сделаю её одной из моих служителей. Я покажу ей любовь, которую никогда не мог ей дать её отец.
Тут в разуме Грэма вспыхнула искра, ярость, которую нельзя было игнорировать несмотря на управлявший им мучительный страх.
— Нет.
— Как интересно. Щенок показывает зубки. В тебя вселяет такое неповиновение мысль о сестре? — Сэлиор наклонился, поглаживая подбородок Грэма пальцем. Прикосновение послало по нему волны удовольствия, грозя затмить все мысли в его разуме.
— Я не сделаю ей больно, человечек. Она примет меня с радостью.
Ярость Грэма воспылала сквозь пустое удовольствие.
— Нет.
— Всё-таки сестра. Мысль о моём к ней прикосновении создаёт… ревность? Какое же ты жалкое, кровосмесительное существо. Ты должен радоваться за неё. А что твоя мать? Мы можем быть счастливой семьёй, вместе. Мать, сын, дочь, и, конечно, я буду твоим отцом. Представь, какая это радость.
С этим словами Сэлиор наполнил разум Грэма образами его матери и сестры, голых. Непристойными видениями, от которых ему хотелось блевать в ужасе. Бог снова коснулся его подбородка, стирая отвращение подавляющей страстью.