— Я мог бы даже поделиться ими с тобой, человечек. Ты этого бы хотел? Или, быть может, ты предпочитаешь испытать отцовскую любовь более прямым образом? — Видения изменились.
— Ты… не… мой… отец… — сумел сказать Грэм, давясь словами.
— Какое же ты непослушное дитя, — сказал Сэлиор. — Хорошо же, я дам тебе дар из уважения к мёртвому куску плоти, которого ты зовёшь отцом. Те, кого ты ищешь — всё ещё впереди тебя, но ты, будучи слабым и немощным, и надеяться не можешь их поймать. Если ты всё же их настигнешь, они тебя убьют.
«Он что, отпустит нас?». Грэм не смел надеяться.
— Я здесь не для того, чтобы тебя остановить, — ответил бог. — Я здесь для того, чтобы убить волшебника, когда он явится, спеша спасти своего потерянного ребёнка. Тебе же я дам свободу, а с ней — самую изысканную из пыток: надежду.
Ощущение стыда накатило на Грэма, хотя какая-то его часть знала, что ощущение пришло извне. «Я даже не стою того, чтобы меня убить».
— Молись о том, чтобы твои враги сразили тебя, дитя, — сказал сияющий бог, даруя ему безмятежную улыбку. Его сияние лилось от него как от солнца. — Ибо если ты выживешь, то я приведу в исполнение видения, которые я тебе показал. Я заставлю тебя петь мне хвалы, пока ты будешь слизывать кровь свой семьи с моих пяток.
Что-то тёплое и мокрое полилось на его голову и спину, наполняя его жизненной силой и чувством здоровья. Вонь мочи заполнила его нос.
— Прими это благословение, и иди, дитя, — засмеялся сияющий бог.
Им овладел порыв бежать, непреодолимая тяга. Вскочив на ноги, Грэм подхватил с земли съёжившуюся медведицу, и побежал, следуя сухому руслу, и перепрыгивая через любые камни или иные препятствия, преграждавшие ему путь. Он бежал с грацией оленя, и сердце гулко колотилось в его груди, звеня от энергии.
Внутри же он плакал от стыда.
Глава 33
Они двигались наверное с милю, прежде чем желание бежать утихло, хотя после того, как он замедлился, оба они молчали.
Лицо Грэма горело от унижения. Ничто в его короткой жизни не могло подготовить его к такой встрече, и он вздрагивал внутри каждый раз, когда его разум показывал ему вспышки того, что описал Сэлиор. Он ощутил подступавшую к горлу тошноту, но его тело было слишком здоровым для рвоты.
Прошёл час, прежде чем Грэйс наконец заговорила:
— Это на самом деле была не моча.
Дождь прекратился, и его одежда казалась чистой, но он помнил запах.
— Не думаю, что были какие-то сомнения в том, что это было. — Рана у него на боку исчезла, и его мышцы больше не ныли и не дрожали, однако его гордость была непоправимо ранена.
— Эта тварь, она может писать так же, как я могу есть пищу. Оно тебя вылечило — вот и всё. Оно хотело, чтобы ты ощутил унижение.
— Откуда такие экспертные познания?
Голос Грэйс был полон страдания:
— Потому что мы — одно и то же. Он назвал меня заклинательным зверем, но на самом деле Сэлиор не является ничем иным. Мы не едим, и мы не… испражняемся.
Однако симуляция мочеиспускания была наименьшей из проблем Грэма. Вторжение бога в его разум оставило в нём ощущение того, что он грязен, замаран. Иллюзии, свидетелем которым он был вынужден стать, не были его собственными, но ощущались реальными. Сэлиор изнасиловал его так основательно, как никакой другой насильник не мог и надеяться.
«И он сделал то же самое с моей матерью». Гнев грозил лишить его остатков благоразумия. «Неудивительно, что она никогда об этом не говорила».
Однако его отец не склонился. Это он знал. Дориан Торнбер не пал на колени в боязливом поклоне. «Дориан был одним из немногих людей, которые могли встать передо мной, не дрожа от страха».
— Я — трус, — пробормотал Грэм.
— Не давай ему то, что он хочет, — сказала Грэйс. — Эта тварь, с которой мы встретились, является просто задирой-извращенцем. Он жил так долго, что ему теперь удовольствие доставляет лишь возня у людей в головах.
— Мой отец мог выстоять перед ним.
— Дориан был стоиком! Сэлиор не мог забраться в его голову, Грэм. Одно то, что в этом плане ты не похожа на него, не делает тебя менее храбрым. То, что ты сделал там, в доме, требовало мужества. У тебя двое родителей, и оба они сталкивались с этим чудовищем. Твоя мать не была стоиком, но она не позволила этому остановить её. Она прошла через нечто подобное, но потом она выпрямилась, и продолжила жить.
— Я не такой умный, как Мама.
— Гениальность — это ещё не всё, Грэм, и через это испытание её провел определённо не её ум. Многому из того, что ты есть, ты обязан ей — вещам, которые ты даже не видишь, но ты — не она, и ты — не Дориан. Ты… — она ткнула его лапкой, — …Грэм Торнбер. Твоя история начинается здесь. Эта тварь, может, и сбила тебя на землю, но подняться с неё или нет — это твой выбор. И Торнбер всегда поднимается.