Жар возвращался волнами — не сразу, не внезапно, а медленно, как прилив, который сначала лишь касается ступней, а потом уже не даёт стоять. В висках стучало тяжело и глухо, будто кто-то изнутри бил по стенкам черепа деревянным молотком. Простыня подо мной стала влажной, дыхание — неровным.
Я попытался сосредоточиться на чём-нибудь простом — на счёте, на равномерности вдоха и выдоха, на собственном имени. Это всегда помогало в минуты беспокойства. Но мысли расползались, как чернила по мокрой бумаге.
Комната начала терять чёткие очертания. Стены словно отступали и приближались одновременно. Свеча вытянулась длинной жёлтой полосой, раздваиваясь перед глазами.
И тогда я услышал это.
Тихий, едва различимый звук.
Щелчок.
Пауза.
Ещё один — более протяжный, сухой, как если бы где-то в доме от холода сжалось старое стекло. Я замер, прислушиваясь. Лихорадка часто играет со слухом — я знал это. В детстве, когда болел скарлатиной, мне казалось, что по стенам кто-то царапается. Врачи объяснили всё просто: высокая температура и впечатлительный ум.
Разумеется, и сейчас это мог быть лишь дом. Старое здание, сырость, ночной холод. Дерево и стекло трещат, когда меняется температура. В этом нет ничего необычного. Ничего сверхъестественного.
Щелчок повторился — ближе.
Я повернул голову к комоду, но в полутьме не различал деталей. Возможно, звук исходил вовсе не оттуда. Возможно, это просто кровь стучала в ушах, и мозг, перегретый болезнью, придавал этому форму.
Я попытался убедить себя в этом. Повторил несколько раз, почти вслух:
— Лихорадка. Только лихорадка.
И всё же, прежде чем окончательно провалиться в вязкую темноту сна, мне почудилось — не более чем почудилось, — что после последнего сухого треска в комнате стало тише, чем должно быть.
Слишком тише.
А быть может, я уже спал.
Глава 3
К полудню лихорадка немного отпустила. Не прошла — просто сделала шаг назад, как отливная волна, давая понять, что вернётся. Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как дождь методично барабанит по оконному стеклу. Комната казалась меньше, чем вчера. Или я стал крупнее. Трудно сказать.
Книга лежала на тумбочке. Я не смотрел на неё.
Примерно в час дня я понял, что если не встану, то сойду с ума раньше, чем выздоровею. Юридический ум плохо переносит вынужденное безделье — он начинает работать вхолостую, перебирать детали, выстраивать версии там, где нет никакого дела. Я оделся медленно, с той осторожностью, с которой двигаются после болезни, когда тело ещё не вполне твоё. Спустился вниз.
Общий зал постоялого двора в дневное время выглядел иначе. Меньше теней, больше пыли. Огонь в очаге горел вяло, без энтузиазма. Хозяин возился за стойкой, не поднимая головы. У дальнего окна, спиной ко мне, сидел человек.
Я сел за свободный стол, попросил чаю и раскрыл папку с документами — больше для вида, чем из необходимости. Буквы плыли. Я закрыл папку.
Хозяин принёс чай. Я благодарно обхватил горячую кружку ладонями.
Пар поднимался ровными струйками, и в какой-то момент мне показалось,
что струек не одна, а несколько — будто их отражения накладывались друг на друга, не совпадая.
Я моргнул. Пар снова был обычным.
Лихорадка, подумал я. Всё ещё лихорадка.
Но руки дрожали не от жара.
Человек у окна не двигался. Перед ним стояла кружка — судя по всему, давно опустевшая. Он смотрел в окно, на серую улицу, на мокрые камни мостовой. Я не видел его лица, только широкие плечи и тёмную куртку, потёртую на локтях. Руки лежали на столе — большие, рабочие руки человека, который привык иметь дело с землёй или скотом.
— Торнфилд, — сказал он, не оборачиваясь.
Я не сразу понял, что это адресовано мне. Хозяин замер за стойкой.
— Прошу прощения? — отозвался я.
Теперь он повернулся. Лет сорока, лицо обветренное, с глубокими складками у рта. Глаза светлые — не серые, а именно светлые, почти бесцветные, как вода в зимней луже. Смотрел он не враждебно, но с тем особенным выражением, которое я научился распознавать за годы практики: человек, которому есть что терять в этом разговоре.