— Вы приехали по делу Торнфилда, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Хью говорил.
Хью, надо полагать, был хозяином. Я мысленно отметил, что мои дела в этой деревне не такие уж и личные.
— Верно. Юридическое поручение. Установить наследника поместья.
— Наследника. — Он произнёс слово так, словно пробовал его на вкус и нашёл горьким. — Значит, её окончательно записали в мёртвые.
— Закон требует определённости, — сказал я осторожно. — Три года отсутствия без вести...
— Знаю, что требует закон. — Он снова отвернулся к окну. — Езжайте обратно в свой Эдинбург. Нечего вам тут делать.
Я мог бы промолчать. Это было бы разумно. Но что-то в его тоне — не грубость, а именно боль, тщательно упакованная в грубость — заставило меня сказать:
— Я не интересуюсь легендами. Меня интересует, кем она была.
Долгая пауза. Дождь усилился. Хозяин за стойкой медленно протирал одну и ту же кружку.
Незнакомец не повернулся, но что-то в нём изменилось — плечи чуть опустились, руки на столе расслабились.
— Дайлом меня зовут, — сказал он наконец. — Дайл Мёрдок. — И, после паузы: — Садитесь, если хотите. Только не ждите историй про зеркала и болото. Этого добра вам Хью и без меня наскажет.
Он говорил медленно, с паузами, как человек, который давно не произносил этих слов вслух и теперь проверяет, не рассыпались ли они.
Изабелла Торнфилд приехала в поместье пятнадцать лет назад — в 1863 — после смерти отца, который всю жизнь прожил в Лондоне и в Инверморе бывал от случая к случаю. Она была другой. Мёрдок сказал это просто, без украшений: другой. Деревня ждала надменной городской барышни — получила женщину, которая на второй день приезда пришла на рынок, купила у старой Кэтрин Росс тыкву и полчаса расспрашивала её о сортах репы, искренне и без снисхождения.
— Я тогда чинил забор у церкви, — сказал Мёрдок. — Она прошла мимо, остановилась, спросила, долго ли ещё. Я говорю — до вечера. Она кивнула и говорит: «Я принесу вам чаю». Я решил — вежливость, пустые слова. Через час принесла. Сама, без слуги. Поставила кружку на столб забора и ушла, не сказав больше ничего. — Он помолчал. — Я тогда подумал: вот странная женщина. Потом понял, что это не странность. Просто она говорила то, что думала. Всегда.
Я слушал, не перебивая. В моей профессии умение молчать — половина работы.
— Она читала на ходу, — продолжал он. — Всегда. Книга в руках, глаза в книге, ноги сами несут. Один раз не заметила канаву у дороги — бух. По колено в грязи. Я как раз мимо шёл, хотел помочь. А она сидит в этой канаве и смеётся. Говорит: «Хорошо, что не потеряла страницу». — Он коротко усмехнулся — сухо, без радости. — Я тогда помог ей выбраться. Она поблагодарила. Мы поговорили минуту, может две. О книге. Я не читал её, но она всё равно рассказывала — как будто это не имело значения, читал я или нет. Важно было, что она хотела рассказать.
Он взял кружку, поставил обратно. Звук получился тихий, почти извиняющийся.
— Мы были знакомы, — сказал он, и в этих словах я услышал нечто тщательно взвешенное. — Не друзья. Не... — он не закончил, махнул рукой. — Знакомые. Она здоровалась по имени. Иногда останавливалась поговорить. Про погоду, про деревню, один раз про то, как лечить больную лошадь — у меня тогда кобыла захромала. Она знала. Не знаю откуда, но знала. — Пауза. — Вот и всё.
Последние слова он произнёс с такой намеренной лёгкостью, что я сразу понял: именно в них и было самое тяжёлое.
— Вы не пробовали... — начал я осторожно.
— Нет, — сказал он, не дав мне закончить. Тихо, без резкости. — Нет. — Он снова посмотрел в окно. — Она была хозяйкой Торнфилда. Образованная, умная. Читала книги, которых я в жизни не видел. Говорила с людьми так, будто каждый из них был... важен. По-настоящему важен. — Он провёл ладонью по столу, по грубому дереву. — А я чинил заборы и пас овец. Таким, как я, не... — он не договорил снова, но на этот раз молчание было другим — не незаконченным, а, напротив, вполне завершённым. Он сам себе всё давно объяснил. Принял. Сложил аккуратно и убрал. — Я не жалею, — добавил он после паузы, и это прозвучало как ложь, в которую он давно и искренне верил.