Я не стал возражать. Не моё дело.
— Знала имена всех овец на выгоне. Все двадцать три. Говорила, что у каждой свой характер, надо только присмотреться. — В его голосе появилось тепло — не сентиментальное, а то особенное, с которым вспоминают что-то безвозвратно хорошее. — Он сначала смеялся, потом перестал.
— Не любила торф в камине. Говорила, что он пахнет чужими снами. Я тогда не понял, что это значит. Потом думал — может, что торф это болото, а болото тут... — он не закончил. — В общем, всегда просила дров, если можно достать. Дрова дорогие в этих краях. Я иногда привозил. Оставлял у ворот, не стучал. — Пауза. — Она, может, и не знала, от кого.
Снаружи что-то скрипнуло — ставень на ветру. Мёрдок даже не вздрогнул.
— Она была образованная, — продолжал он, и в голосе его появилось что-то похожее на гордость — странная, бережная гордость человека, который восхищался издали и давно решил, что ближе — не его право. — Не той образованностью, которой хвастаются. Просто знала много и не делала из этого представления. Однажды наш священник, отец Камерон, завёл с ней разговор про теологию — думал, осадит городскую. Они говорили три часа. Камерон потом ходил задумчивый неделю.
Я позволил себе лёгкую улыбку. Мёрдок её не заметил — смотрел в окно.
— Когда она начала меняться? — спросил я тихо.
Пауза была долгой. За стойкой хозяин перестал двигаться.
— Не сразу, — сказал Мёрдок наконец. — Не в один день. Это как... вы знаете, как река меняет русло? Медленно, незаметно, а потом смотришь — и она уже совсем не там, где была. — Он потёр ладонью висок. — Сначала просто стала реже выходить. Потом перестала ходить на рынок. Потом...
Он осёкся.
— Потом она перестала смотреть людям в глаза, — сказал он тихо. — Всем. И мне тоже.
Он осёкся. Потёр переносицу.
— Один раз я её встретил у церкви. За месяц до исчезновения.
Она стояла спиной, смотрела на кладбище. Я поздоровался. Она обернулась.
Пауза. Мёрдок смотрел в стол, будто там был текст, который надо прочесть.
— И на секунду — самую короткую секунду — я её не узнал. Лицо было её.
Черты, волосы, всё. Но выражение... будто кто-то другой надел её лицо и учился им пользоваться. — Он поднял глаза. — Потом она улыбнулась, сказала что-то про погоду. И всё встало на места. Но та секунда...
Он замолчал.
— Вы уверены, что это не показалось? — спросил я тихо.
Мёрдок покачал головой.
— Я видел эту женщину сотни раз. Знал каждое выражение её лица.
И это было... не то. Будто она забыла, как быть собой, и вспоминала на ходу.
Он встал.
— После того случая я старался не встречаться с ней один на один.
Больше он не добавил ничего. Поднялся, бросил монету на стол — не хозяину, просто на стол — и пошёл к двери. На пороге не обернулся. Дверь закрылась без хлопка, мягко, как будто даже уход этого человека был привычкой деревни.
Я ещё сидел, когда хозяин подошёл убрать со стола Мёрдока. Работал молча, методично.
— Он часто здесь бывает? — спросил я.
— Каждый вечер, — сказал хозяин, не поднимая глаз. — Три года. С тех пор, как она пропала. Всегда на одном месте. Всегда один. — Он помолчал. — Сегодня первый раз заговорил с кем-то.
Я посмотрел на пустой стул у окна.
На сиденье осталось едва заметное влажное пятно от его куртки. Дождь на плечах. Три года дождя.
Я вернулся к себе, лёг, закрыл глаза.
Думал не о поместье и не о наследстве. Думал об Изабелле — о женщине, которая смеялась в канаве, знала имена чужих овец и терпеть не могла запах торфяного дыма. О том, что кто-то три года каждый вечер приходит сидеть на одном месте, потому что больше нечего делать с любовью, которую некуда деть.
Это беспокоило меня. Не как юриста.
Как юриста — ничуть.
Глава 4
Я проснулся с мыслью о Мёрдоке.
Не постепенно, не через утренний туман полусна, а резко — будто кто-то произнёс его имя вслух прямо над ухом. Комната была светлой, окно распахнуто, свежий воздух врывался внутрь вместе с запахом вереска и влажной земли. Я лежал поверх одеяла, полностью одетый, в сапогах. Грязные отпечатки на простыне. Дорожная пыль на рукавах.