Я не помнил, как лёг спать.
Последнее ясное воспоминание — разговор с Мёрдоком вчера вечером. Его слова о том, как Изабелла стояла у церкви и на секунду он её не узнал. Потом — пустота. Провал. А теперь утро, и я не в постели, а на ней, словно рухнул и так и остался.
Я сел. Голова кружилась, но не от жара — тот прошёл. От чего-то другого. Ощущения были странными: тело моё, движения мои, но словно я смотрел на себя со стороны, через мутное стекло.
На тумбочке лежал блокнот — открытый на середине. Я точно помнил, что закрывал его. Наклонился ближе. Свежая запись, мой почерк:
«Мёрдок. Три часа разговора. Он говорил не переставая. О её руках — как она держала книгу. О том, как смеялась, когда упала в канаву. О свечах — почему так много свечей? Спросить завтра. Важно.»
Три часа. Мы говорили от силы полчаса.
Я провёл ладонью по лицу. Кожа была холодной и липкой. Встал, подошёл к рукомойнику, плеснул водой. В зеркале над умывальником — моё лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Обычное утреннее лицо после болезни. Ничего особенного.
Но что-то в отражении было не так.
Не могу сказать что именно. Черты те же, выражение привычное. И всё же — словно кто-то чужой на секунду посмотрел моими глазами и тут же отступил. Я замер, вглядываясь. Отражение смотрело в ответ. Неподвижно. Правильно.
Я отвернулся и больше не смотрел.
Внизу было тихо. Хозяин протирал стойку той же самой тряпкой, что и вчера. Движения медленные, методичные. Он поднял глаза, когда я спустился, и на мгновение в них мелькнуло что-то — не удивление, скорее оценка. Как будто он проверял, тот ли я, кто спустился вчера.
— Доброе утро, сэр, — сказал он ровно. — Как самочувствие?
— Лучше. Жар прошёл.
— Хорошо. — Он кивнул, но взгляд его задержался на мне чуть дольше, чем следовало. — Вчера вы долго разговаривали с Мёрдоком.
Я хотел было ответить «полчаса от силы», но остановился. В блокноте было написано «три часа». Почерк мой. Слова мои. Возможно, я неправильно помню. Лихорадка путает время.
— Да, — сказал я. — Он много рассказывал об Изабелле.
Хозяин не ответил сразу. Продолжал протирать стойку. Потом медленно, как будто выбирая каждое слово, произнёс:
— Мёрдок — хороший человек. Но ему трудно говорить о ней. Он редко это делает.
Я кивнул. Попросил чаю и тоста. Он ушёл на кухню. Я сел у окна — на то самое место, где вчера сидел Мёрдок.
За окном деревня просыпалась медленно, неохотно. Серое небо, серые камни, серые лица редких прохожих. Всё выглядело так, словно кто-то забыл раскрасить этот мир и оставил только тени.
Я подумал: надо поговорить с Мёрдоком ещё раз. Вчера он остановился на середине — я это чувствовал. Были слова, которые он не договорил. Были детали, о которых он не захотел вспоминать при свидетелях. Может быть, если я приду к нему домой, без чужих глаз, он скажет больше.
Хозяин принёс чай. Я сделал глоток — горячий, крепкий, обжигающий. Живое ощущение. Я зацепился за него, как за якорь.
— Где живёт Мёрдок? — спросил я.
Хозяин снова помедлил с ответом. Так, как если бы вопрос был сложнее, чем звучал.
— На окраине. У ручья. Домик с красной дверью — не ошибётесь. — Пауза. — Зачем вам?
— Хочу задать ещё несколько вопросов.
— Понятно. — Он кивнул, но в глазах его было что-то тревожное. Не запрет, не предупреждение. Скорее сожаление. — Как знаете, сэр.
Я допил чай, поднялся. Дорога на окраину была недолгой. Деревня маленькая, все дома на виду. Я шёл мимо низких каменных домиков с покосившимися заборами, мимо лавки Росс, закрытой на засов, мимо церкви, где несколько старух в чёрном шептались у ворот. Когда я проходил, они замолчали и проводили меня взглядами — не враждебно, но и не приветливо. Просто смотрели.
Ручей оказался узкой, быстрой речушкой, почти пересохшей в это время года. Домик стоял чуть в стороне от дороги — низкий, приземистый, стены из серого камня, крыша из сланца. Красная дверь облупилась и потрескалась, но всё ещё была узнаваемо красной.
Я остановился у калитки.
Что-то было не так.