Поместье было видно почти сразу — тёмное пятно на склоне холма. Не так уж и далеко. Я прикинул — от окраины деревни до ворот минут двадцать неспешным шагом. Возможно, полчаса. Не километры во всяком случае.
Фермер молчал. Я попытался завязать разговор — спросил про погоду, про урожай. Он отвечал односложно, не отрывая взгляда от дороги. Наконец сдался и тоже замолчал.
Мы ехали минут десять — может, пятнадцать. Поместье приближалось медленно. Слишком медленно. Мне показалось, что дорога петляет, хотя впереди она выглядела совершенно прямой. Я посмотрел влево — болото. Вправо — вереск. Впереди — поместье, всё такое же далёкое.
Я взглянул на фермера. Он не шевелился. Руки на вожжах застыли. Губы сжаты.
— Далеко ещё? — спросил я.
Он не ответил сразу. Потом, медленно, словно вытаскивая слова откуда-то издалека:
— Развилка скоро. Там высажу.
Развилка появилась через несколько минут — или через полчаса, я не мог точно сказать. Время здесь вело себя странно. Фермер остановил повозку, и я спрыгнул на землю.
— Дальше пешком, — сказал он. — По этой дороге. Прямо.
Я посмотрел туда, куда он указывал. Узкая тропа, едва различимая среди вереска. Она шла в сторону поместья — это было очевидно. Но выглядела не прямой. Скорее извилистой, петляющей меж кочек.
— Вы же сказали — прямо.
Фермер посмотрел на меня. В глазах его мелькнуло что-то — не жалость, не предупреждение. Усталость.
— Прямо, — повторил он. — Просто идите. Не сворачивайте.
Он развернул повозку и уехал. Стук копыт затих быстро — слишком быстро для такой ровной местности.
Я остался один.
Тропа была узкой, местами почти стёртой. Я шёл, стараясь не сходить с неё — слева и справа земля выглядела ненадёжной, слишком мягкой. Болото подступало ближе, чем казалось с дороги.
Поместье Торнфилд вырастало передо мной постепенно. Сначала башенки, потом крыша, потом стены. Серый камень, потемневший от дождей и времени. Высокие узкие окна — некоторые с разбитыми стёклами. Плющ оплетал западную стену, поднимаясь почти до самой крыши.
Я остановился, чтобы перевести дух. Обернулся — деревня была видна совсем близко, не дальше чем в десяти минутах ходьбы. Странно. Мне казалось, я шёл дольше.
Посмотрел вперёд. Ворота были прямо передо мной — массивные, кованые, почерневшие. Левая створка приоткрыта. Не распахнута — именно приоткрыта, как если бы кто-то вышел и не до конца притворил за собой.
Я подошёл ближе. Петли ворот были ржавыми, но створка двигалась легко, почти бесшумно, когда я толкнул её. За воротами — сад.
Когда-то он был ухоженным — это видно было сразу. Аккуратные клумбы, теперь заросшие сорняками. Гравиевые дорожки, пробитые травой. Розовые кусты одичали, вытянулись вверх длинными колючими плетями. В центре сада стоял фонтан — сухой, покрытый зелёным налётом. В чаше лежали опавшие листья — старые, прошлогодние.
Но среди всего этого запустения была одна странность: тропинка.
От ворот к главному входу вела узкая дорожка, почти свободная от травы. Не вытоптанная — просто более чистая, чем всё остальное. Словно кто-то недавно ходил здесь. Я присмотрелся. Следов не было. Но трава была примята. Недавно.
Или мне так казалось.
Я пошёл по этой тропинке к дому. Главный вход был массивным — дубовая дверь, окованная железом, с бронзовой ручкой. Я вытащил ключи. Их было трое на кольце. Первый не подошёл. Второй тоже. Третий повернулся в замке легко, будто его смазали совсем недавно.
Я толкнул дверь. Она открылась бесшумно.
Прихожая встретила меня тишиной.
Не пустотой, не мраком — именно тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает в домах, где давно никто не живёт, но которые ещё помнят голоса.
Свет проникал внутрь через высокое окно над лестницей — тусклый, молочный, размывающий контуры. Пыль висела в воздухе неподвижными облачками. Я сделал шаг — половица скрипнула, и звук прокатился по дому, отразился от стен, вернулся ко мне изменённым.