Я остановился, осматриваясь.
Прихожая была просторной, с высоким потолком и лепниной по углам — когда-то белой, теперь пожелтевшей. Справа — лестница на второй этаж, широкая, с резными перилами. Слева — коридор, уходящий вглубь дома. Прямо передо мной — две двери, обе закрыты.
На полу лежал ковёр — когда-то, судя по остаткам узора, дорогой. Теперь выцветший, местами протёртый до основы. Вдоль стен стояли консольные столики. На одном из них — ваза с засохшими цветами. Стебли почернели, лепестки осыпались, но ваза стояла ровно, будто её поставили совсем недавно и забыли убрать.
Я подошёл ближе. Коснулся края вазы. Холодная. Фарфор без единой трещины.
Странное чувство охватило меня. Не страх — что-то другое. Грусть. Глубокая, тяжёлая грусть, которая, казалось, пропитала эти стены, впиталась в дерево и камень. Это был дом, где кто-то очень хотел быть счастливым и не смог.
Я отошёл от вазы и направился к ближайшей двери — той, что слева. Повернул ручку. Дверь открылась легко, без скрипа.
За ней была библиотека.
Я остановился на пороге, поражённый.
Стеллажи высотой до потолка тянулись вдоль всех четырёх стен. Книги — сотни книг, может быть, тысячи. Кожаные переплёты, тканевые корешки, потрёпанные дешёвые издания в бумажных обложках. Они стояли плотными рядами, некоторые горизонтально поверх вертикальных, некоторые свёрнуты в рулоны на верхних полках.
Посреди комнаты — большой письменный стол из тёмного дерева. На нём — чернильница, стопка бумаги, подсвечник с огарком свечи. Всё покрыто пылью, но не так густо, как должно было быть после трёх лет запустения.
У окна — кресло. Глубокое, с высокой спинкой, обитое зелёным бархатом. Обивка на подлокотниках потёрта — там, где обычно лежат руки. Рядом с креслом — маленький столик. На нём — книга.
Я медленно вошёл в комнату. Здесь пахло иначе, чем в прихожей — не затхлостью, а чем-то живым. Старой бумагой. Кожей. Чернилами. Запахом, который бывает в библиотеках, где книги читают, а не просто хранят.
Я подошёл к ближайшему стеллажу. Провёл пальцем по корешкам. «Потерянный рай» Мильтона. «Франкенштейн» Мэри Шелли. «Грозовой перевал» Эмили Бронте. «Удольфо» Радклиф — тот самый экземпляр, который я читал в повозке. Или другой? Я снял книгу с полки.
Открыл. На форзаце — аккуратным почерком: «Изабелла Торнфилд. 1868».
Я перелистал несколько страниц. На полях — пометки карандашом. Короткие, ёмкие. Иногда одно слово. Иногда целая фраза.
На странице 47, где Эмили впервые видит замок Удольфо сквозь сумерки, на полях было написано: «Он знал. Радклиф знала, как страх меняет восприятие. Замок не страшный. Страшна Эмили, которая его боится».
Умно. Очень умно.
Я вернул книгу на место. Взял следующую — «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Раскрыл наугад.
Сцена, где мистер Рочестер признаётся Джейн в любви. На полях — длинная заметка, написанная мелким почерком:
«Почему он не может просто сказать? Почему все эти игры, проверки, притворство с Бланш Ингрэм? Он боится отказа. Но Джейн боится того же. Они оба боятся. И всё равно она говорит «да», хотя ничего не обещано. Это и есть храбрость — сказать «да», когда исход неизвестен».
Я стоял, держа открытую книгу, и читал. Потом — вслух, сам не понимая зачем:
— Это и есть храбрость — сказать «да», когда исход неизвестен.
Мой голос прозвучал странно в пустой комнате — глуше, чем должен был. Я замолчал.
Взял ещё книгу. И ещё. «Грозовой перевал», «Женщина в белом», «Вильетт», «Агнес Грей». Все — с пометками. На каждой странице следы её ума: вопросы, возражения, согласие, восхищение. Она разговаривала с авторами. Спорила с ними. Соглашалась. Думала вместе с ними.
И постепенно, книга за книгой, передо мной возникал образ человека.
Женщины, которая читала запоем, жадно, с карандашом в руке. Которая не могла пройти мимо умной мысли, не остановившись. Которая спорила с Мильтоном об оправдании Бога, с Шелли — о границах науки, с Бронте — о природе страсти.
Которая была умна — невыносимо умна. И знала это. И не пряталась.
На полке лежала книга Спинозы — «Этика». На первой странице:
«Люди боятся того, чего не понимают. Спиноза предлагает понимать всё. Значит ли это, что можно перестать бояться? Или понимание — это просто другой вид страха? Страх увидеть, что мир не нуждается в тебе, чтобы существовать».