Я закрыл книгу. Положил обратно.
Подошёл к креслу у окна. Оно стояло так, чтобы было видно и сад, и вереск за ним, и — в ясный день — край деревни вдали. Место человека, который любит смотреть наружу. Который не хочет быть заперт.
Я посмотрел на столик рядом с креслом. Книга лежала страницами вниз — так кладут, когда хотят запомнить место, но не удосуживаются вложить закладку. Я поднял её.
«Страдания юного Вертера». Гёте.
Книга была раскрыта почти на середине. Я посмотрел на страницу — письмо от 12 августа. То, где Вертер начинает понимать, что его любовь безответна, но ещё не может признать это себе.
На полях, на самом краю страницы, карандашом:
«Уже не помню, кто я была, когда начинала эту книгу».
Всё.
Больше ничего.
Я стоял, держа книгу, и смотрел на эти слова.
Они были написаны твёрдой рукой. Не дрожащей. Не истеричной. Просто констатация факта. Спокойная, почти бесстрастная.
Но именно это спокойствие и пугало.
Я закрыл книгу. Хотел положить её обратно — и заметил, что между страниц что-то торчит. Тонкая полоска бумаги. Закладка.
Я вытащил её.
Это был обрывок листа из записной книжки, неровно оторванный по краю. На нём, тем же почерком, что и в книгах:
«15 сентября. Сегодня считала свечи. Девяносто три. Недостаточно».
Ничего больше.
Я повернул листок. С обратной стороны — ещё одна строчка, другими чернилами, словно дописанная позже:
«Или слишком много? Я уже не помню».
Я сложил листок обратно, вложил в книгу. Положил книгу на столик — точно так, как она лежала. Страницами вниз. На том же месте.
Потом медленно, почти осторожно, опустился в кресло.
Бархат был мягким под ладонями. Подлокотники — удобными, будто их вытачивали специально под чьи-то руки. Спинка — точно под нужным углом. Я сидел и смотрел в окно.
Вереск колыхался на ветру. Фиолетовые волны, бегущие к горизонту. Небо было серым, но светлым — тем особенным светом, который бывает в Шотландии перед дождём.
Изабелла Торнфилд сидела здесь. Именно здесь, в этом кресле. Смотрела в это окно. Читала эти книги. Писала эти пометки на полях.
Она была реальным человеком.
Не легендой. Не историей из уст хозяина постоялого двора. Не газетной заметкой о пропавшей девице.
Живым, думающим, чувствующим человеком. Который любил книги. Который спорил с Мильтоном и соглашался с Бронте. Который считал свечи и не помнил, зачем.
Который однажды сел в это кресло, открыл Гёте на середине и написал на полях: «Уже не помню, кто я была, когда начинала эту книгу».
Я сидел в её кресле и смотрел на вереск, который она видела каждый день. И думал:
Что с тобой случилось, Изабелла?
Что заставило тебя забыть, кто ты?
И почему я чувствую, что понимаю это чувство лучше, чем должен?
За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, шотландский, почти невидимый. Тот, что может идти часами.
Я остался сидеть в кресле.
И думал:
Я найду, что с тобой случилось.
Обещаю.
Глава 6
Я сидел в кресле ещё долго — дольше, чем следовало.
Дождь за окном не усиливался и не стихал. Он просто шёл — ровно, без намерений, как шли, должно быть, все дожди в этих краях: не чтобы что-то смыть или наполнить, а просто потому что больше нечего делать. Вереск потемнел. Небо слилось с горизонтом в одну серую массу, и стало невозможно сказать, где кончается земля и начинается воздух.
Я смотрел в окно и думал.
Не о деле — хотя следовало бы. Не о документах, не о наследстве, не о законных основаниях владения поместьем после трёх лет отсутствия хозяйки. Всё это существовало где-то на периферии сознания, как строчки в заброшенном деловом письме, к которому вернёшься потом. Я думал о человеке, который сидел в этом кресле и смотрел на этот вереск каждый день. Который знал по именам чужих овец. Который спорил с Мильтоном на полях его собственной книги.