— Посуда?
— На кухне должно быть всё необходимое. Котелок, кружки. Она жила там одна последние годы, но хозяйство держала. — Хозяин помедлил. — Возьмите на всякий случай мою кружку и котелок. Её вещи… лучше сначала проверить.
Разумно. Я кивнул.
— Лампа. У меня есть, но масло на исходе.
— Дам масла. — Он снова полез под стойку. — Ещё что?
Я перечитал список. Подумал.
— Бумага. У меня заканчивается в блокноте. И — если у вас есть — какой-нибудь тканевый мешок или короб, чтобы всё это унести.
Хозяин молча ушёл в сторону кладовой. Я остался у стойки, дописывая записи. Поместье. Неделя. Один. Задача: систематически осмотреть дом, найти и изучить документы покойной — дневники, письма, хозяйственные книги, всё, что может указать на её намерения, состояние здоровья, отношения. Установить обстоятельства исчезновения настолько подробно, насколько возможно. Это юридическое поручение. Это профессиональный долг.
Я написал именно так. Ровным, устойчивым почерком.
Потом добавил ниже, другим почерком — чуть быстрее, чуть небрежнее:
Понять, что с ней случилось.
Хозяин вернулся с плетёной корзиной. Молча начал укладывать в неё собранные припасы. Я наблюдал.
— Как давно вы знали её? — спросил я.
Он не остановился, продолжал укладывать. Но пауза перед ответом была.
— Пятнадцать лет. С того дня, как она приехала.
— И за всё это время никто не пытался ей помочь? Когда она стала затворяться, когда перестала выходить — неужели никто не приходил?
— Приходили, — сказал он ровно. — Поначалу. Викарий наведывался раз в месяц. Миссис Кэмпбелл с фермы пробовала — принесла яйца, постучалась. Изабелла открыла дверь, приняла яйца, вежливо поблагодарила и закрыла дверь. Потом перестали стучать.
— Почему?
Он поднял глаза.
— Потому что человек, который не хочет, чтобы к нему приходили, умеет это показать. Даже молча. — Он снова опустил взгляд. — Она не была грубой. Никогда. Просто было ясно, что ты лишний. Что твой приход — это вторжение, хотя она никогда так не говорила. И люди уходили. Не потому что злились. Просто не знали, что делать с этим чувством.
Я записал. Коротко: умела держать дистанцию. Не грубостью — молчанием.
— Она была несчастна?
Хозяин долго не отвечал. Закончил укладывать корзину. Поднял её на стойку.
— Я не знаю. — Он сказал это просто, без извинений. — Я никогда не понимал достаточно хорошо, чтобы сказать. Может, она и сама не знала.
Я заплатил за припасы и за ещё одну ночь в комнате — на случай, если что-то пойдёт не так. Хозяин принял деньги, пересчитал неторопливо.
— Если не вернётесь через три дня, — сказал он, не глядя на меня, — я пошлю за подмогой.
— Куда? — спросил я. — Ближайший врач в Глазго.
— Не за врачом.
Я не стал уточнять, за кем именно.
* * *
Ночью я спал плохо.
Не из-за страха — просто мысли не давали покоя. Я лежал, глядя в потолок своей комнаты в «Чёрном зеркале», и думал о поместье. О том, как оно выглядело изнутри: просторная прихожая с пожелтевшей лепниной, ковёр с остатками узора, ваза с засохшими цветами. Библиотека — живая даже в запустении, пропитанная запахом бумаги и чернил. Кресло у окна, потёртые подлокотники, книга страницами вниз.
Уже не помню, кто я была, когда начинала эту книгу.
Я перевернулся на бок. Закрыл глаза.
Думал о свечах. Девяносто три свечи — и запись: недостаточно. Потом, другими чернилами: или слишком много? Я уже не помню. Что она считала? Зачем? Зачем вообще человеку девяносто три свечи в одном доме?
Боялась темноты, — подсказало что-то внутри.
Я открыл глаза.
Юридическое объяснение: хозяйственная запись. Расход материалов. Ничего необычного.
Другое объяснение: человек, который очень долго провёл наедине с собой в доме на отшибе, начинает видеть темноту иначе. Зажигать свечи не для света — для присутствия. Чтобы не быть одному.
Я сел в постели. Потёр лицо руками.