Я остановился. Перечитал.
Рукопись. Значит, она пробовала издаться. Написал в блокноте: искала читателя.
Ещё один конверт — без обратного адреса, почерк незнакомый. Письмо было коротким:
«Изабелла, я понимаю, что ты сердишься. Но ты неправильно поняла то, что я сказала. Я никогда не думала о тебе так, как ты решила. Приезжай или напиши — пожалуйста. Я жду. М[зачеркнуто]».
Дата — сентябрь 1873-го. За два года до исчезновения.
Я вложил письмо обратно в конверт. Отложил в отдельную стопку.
За окном день клонился к вечеру незаметно — свет менялся постепенно, молочный становился медовым, потом серым. Я не следил за временем, и это было необычно. Обычно я следил всегда — профессиональная привычка. Но здесь что-то в ритме дома нарушало это ощущение. Часы в библиотеке стояли — большие напольные, у левой стены, стрелки замерли на сорока трёх минутах третьего. Я не знал, когда они остановились. Может быть, три года назад. Может быть — раньше.
Когда в окнах окончательно потемнело, я встал, разжёг свечи. Потом подбросил дров в камин. Огонь ожил, зашелестел. Библиотека наполнилась живым колеблющимся светом, и тени на полках стали двигаться — медленно, по-книжному.
Я сделал себе чай на огне. Открыл жестянку с галетами. Сел обратно.
И понял, что не хочу уходить.
Не из дома. Из этого часа. Из этого света, этого запаха, этой тишины, в которой были стены книг и чужие мысли на их полях. Мне было хорошо — неожиданно, немного виновато хорошо, как бывает, когда входишь в чужое пространство и чувствуешь, что оно тебе подходит.
Я достал один из томов с полки. «Грозовой перевал». Раскрыл. Пометки на полях — её почерк, уже знакомый.
Середина книги, сцена, где Хитклифф возвращается после трёх лет отсутствия изменившимся, неузнаваемым. На полях: «Он не изменился. Просто перестал притворяться. Это страшнее — и честнее. Большинство людей притворяются всю жизнь и умирают, так и не узнав, кто был внутри».
Я остановился.
Перечитал.
Не потому что не понял. А потому что понял слишком хорошо — и это было неприятно, как бывает неприятно, когда смотришься в зеркало в непривычном освещении и вдруг видишь не то лицо, которое ожидал.
Я выбрал профессию, в которой всё измеримо. Где есть параграф, прецедент, решение. Где не нужно быть собой — нужно быть точным. Это был выбор. Осознанный. Взрослый.
Или это было притворство, которое я так долго носил, что перестал чувствовать его вес?
Я перелистнул дальше. Сцена, где Кэтрин говорит Нелли: «Я и есть Хитклифф». На полях — длинная заметка, написанная мелким почерком, явно не в один присест: чернила в начале темнее, к концу — бледнее, будто перо обмакивали заново.
«Все читают это как безумие или слабость. Но это самое точное, что когда-либо было написано о любви. Не о той любви, что ищет удобства и тепла, — о той, что меняет саму архитектуру души. Она не говорит: я его люблю. Она говорит: он — часть того, из чего я сделана. Это недостижимо. Это то, чего большинство людей не испытают никогда и поэтому называют нездоровым. Проще объявить это болезнью, чем признать, что твоя собственная любовь — просто привязанность, просто привычка, просто тепло у чужого огня».
Чуть ниже, другими чернилами, как будто она вернулась к этой странице спустя время:
«Я думаю об этом часто. Что значит — стать кем-то настолько, что граница исчезает. Не раствориться — а соединиться. Это не потеря себя. Это расширение себя до размеров другого человека. Кэтрин не меньше себя — она больше. Жаль, что это можно сказать только о мёртвой».
Я читал и чувствовал странное. Не то чтобы соглашался — я никогда не думал о подобных вещах в подобных выражениях. Мой словарь был другим. Мой мир был другим. И всё же в этих словах было что-то, что я узнавал — не умом, а каким-то более тёмным местом, которому нет названия в юридических справочниках. Как узнают мелодию, которую никогда не слышали, но почему-то знают.
Я подумал: странно читать чужие мысли и не мочь сказать, где именно они становятся чужими.