Потом подумал: или не странно. Или именно так и работает настоящая литература — находит в тебе комнату, о которой ты не знал, входит и зажигает там свет.
Или — и эта мысль пришла последней, тихо, почти без слов — это были не совсем чужие мысли. Просто написанные раньше. Другой рукой.
Я не стал додумывать это до конца.
Следующая закладка — страница, где Изабелла Линтон выходит замуж за Хитклиффа, ослеплённая его обликом. Коротко, без злости, скорее с усталой точностью: «Она увидела в нём то, чего хотела. Он позволил. Это не его вина и не её — просто два одиночества, которые приняли друг друга за выход».
В конце книги, на последних страницах, где Хитклифф незадолго до смерти говорит, что не может есть, не может смотреть на людей, что везде видит только её — пометка была одна, совсем короткая. Три слова, подчёркнутые дважды:
«Вот. Вот именно».
Больше ничего.
Я закрыл книгу. Подержал в руках. Положил обратно.
Думал: она читала Бронте и не судила её героев — она им завидовала. Не их страданию. Их полноте. Тому, что они жили до краёв, даже если эти края были острыми.
Три слова, подчёркнутые дважды.
Я не знал, о ком она думала, когда их писала.
Но знал, что думала о ком-то конкретном.
И ещё — совсем тихо, почти неслышно — знал, что если бы писал я, то подчеркнул бы то же самое.
Я читал. Свечи горели. Дрова потрескивали. За окном шумел ветер — ровный, без порывов, как дыхание.
Я не заметил, как задремал.
* * *
Проснулся резко.
Не от звука — от света.
В комнате было светлее, чем должно быть ночью. Свечи горели — это я помнил, но этот свет был другим. Чуть теплее. Чуть ровнее. Будто добавился ещё один источник откуда-то сбоку, мягкий, почти неразличимый сам по себе, заметный только потому, что я его не зажигал.
Я лежал — вернее, полулежал в деревянном стуле, запрокинув голову, — и не двигался.
В таких ситуациях первый инстинкт — открыть глаза. Но я не открывал. Не из страха. Из того особенного состояния между сном и бодрствованием, когда хочется сначала понять, куда именно ты просыпаешься.
Тишина.
Не мёртвая тишина — живая. Та, что бывает в домах поздней ночью, когда всё улеглось и затихло, но само здание продолжает слегка дышать: оседает, чуть скрипит, реагирует на разницу температур. Поместье дышало. Я это чувствовал.
А потом я услышал.
Тихо. Почти неразличимо.
Шорох.
Не тот, что издаёт мышь или сквозняк в щели. Другой — мягкий, волнообразный, с паузой, потом снова. Как будто кто-то взял страницу за уголок и медленно, осторожно перевернул.
Потом ещё одну.
Я не двигался.
Пауза — долгая, на несколько секунд. Тишина снова стала плотной.
И потом — снова: тот же мягкий, почти нежный шорох переворачиваемой страницы.
Где-то рядом. Совсем рядом. Слева — там, где стоял столик с «Вертером».
Я открыл глаза.
Библиотека была такой, как я её оставил: свечи горели, камин чуть тлел, тени на полках двигались. Столик с книгой стоял на прежнем месте. «Страдания юного Вертера» лежали страницами вниз — точно так, как я оставил.
В комнате не было никого.
Я сидел, не двигаясь, и смотрел на книгу.
Она лежала неподвижно. Никакого ветра, никакого сквозняка — огни свечей не колыхались. Тишина была полной, как вата.
Я выдохнул.
«Лихорадка прошла, — подумал я. — Значит, не лихорадка».
Встал. Подошёл к столику. Взял «Вертера» в руки. Раскрыл — на том же месте, письмо от 12 августа, пометка на полях. Всё как было. Я перелистал несколько страниц вперёд, несколько назад. Ничего нового. Никаких следов.
Поставил книгу на полку — не страницами вниз, а нормально, вертикально, рядом с другими.
Подошёл к камину. Подбросил небольшое полено — скорее для тепла, чем для света. Огонь принял его охотно.
Я долго стоял у камина и смотрел на огонь.
Потом взял блокнот. Открыл на последней записанной странице. Прочитал: «Понять, что с ней случилось».