Ниже, тем же почерком, — хотя я не помнил, чтобы писал это, — стояло ещё одно слово.
Одно.
«Слушай».
Я посмотрел на него долго. Перо лежало рядом с блокнотом — то, которым я работал вечером.
Я поднял его. Взвесил в руке.
Почерк был мой.
Я посмотрел на перо. Потом на слово. Подумал: тогда у меня была лихорадка. Сегодня — нет. И это было хуже.
Я убрал перо. Закрыл блокнот. Лёг прямо на диван у стены — там оказался диван, кожаный, пыльный, но широкий и твёрдый. Лёг поверх пальто, не раздеваясь.
Свечи пусть горят.
За окном тихо шумел вереск.
Я закрыл глаза и стал слушать.
Глава 7
Стук в дверь был настолько неожиданным, что я вздрогнул.
Не тихий, не робкий — громкий, уверенный, настойчивый. Три удара подряд, пауза, ещё три. Звук разнёсся по пустому поместью, отразился от стен, вернулся эхом. Я замер с пером в руке — как раз дописывал очередную заметку о найденных письмах — и несколько секунд не двигался, будто движение могло подтвердить, что я действительно это слышу. Снова три удара. Громче.
Я встал. Подошёл к окну библиотеки — оттуда был виден подъезд. Никого. Но стук явно доносился с главного входа
Сердце колотилось неприятно — не от страха, от чего-то другого. От внезапности живого звука в доме, который три дня учил меня тишине.
Я вышел в прихожую. Подошёл к двери. Положил ладонь на холодное дерево. За ней кто-то был — я это чувствовал. Не призрак, не плод воображения. Кто-то живой, тёплый, дышащий.
Я повернул ключ. Потянул на себя тяжёлую створку.
На пороге стояла женщина.
Лет двадцати восьми, может, тридцати. Невысокая, хрупкая — но не болезненно, а той особенной хрупкостью, которая бывает у людей с быстрыми движениями и нервной энергией. Тёмные волосы, собранные в низкий узел, несколько прядей выбились и прилипли к влажным вискам. Дорожный плащ промок насквозь, на подоле — грязь. Небольшой саквояж в руке, потёртый, с заплаткой на боку. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами — не от болезни, от дороги.
Она смотрела на меня с удивлением — искренним, без притворства. Потом лицо её изменилось: удивление сменилось облегчением, таким явным, что я почти физически почувствовал, как что-то в её плечах расслабилось.
— Слава Богу, — выдохнула она. — Кто-то здесь есть.
Голос низкий, чуть хрипловатый — от усталости или от холода. Она говорила с лёгким акцентом, который я не мог сразу определить — не шотландским, скорее южным, лондонским, но смягчённым годами жизни где-то ещё.
Я стоял и смотрел на неё, не находя слов. Живой человек. Возможно, первый живой человек, кроме меня, в этом доме за три года.
— Простите, — сказала она, заметив моё замешательство. — Я, наверное, напугала вас. Я не думала, что здесь кто-то будет. То есть, я получила письмо от конторы — от «Холлоуэй и сыновья» — о том, что ведётся дело о наследстве поместья Торнфилд, и подумала... — она осеклась. — Меня зовут Маргарет Стэнхоуп. Я... дальняя родственница Изабеллы Торнфилд.
Она протянула руку — тонкую, в промокшей перчатке. Я пожал её машинально.
— Эдмунд Грейвс. Юрист. Именно я веду это дело.
— О. — Она улыбнулась слабо. — Тогда я не зря приехала.
Пауза. Она стояла на пороге, дождь стекал с плаща, образуя маленькую лужицу у её ног. Я понял, что должен что-то сделать — пригласить внутрь или отказать — но не мог решить что именно. Часть меня хотела закрыть дверь, вернуться к бумагам, к тишине, к методичной работе. Другая часть — та, которую я не вполне понимал — хотела услышать, что она скажет.
— Вы промокли, — сказал я наконец. — Войдите. Здесь есть камин.
Она шагнула через порог — осторожно, почти робко, как входят в чужой дом, не зная, рады ли вам. Я взял её саквояж — лёгкий, почти пустой — и закрыл дверь за ней.
***
В библиотеке огонь ещё тлел. Я подбросил дров, пока Маргарет стояла у камина, протягивая к огню озябшие руки. Она сняла плащ — под ним простое тёмное платье, дорожное, без украшений, с высоким воротником. Мокрые пряди волос прилипли к шее.