— Спасибо, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я не ожидала, что будет так холодно. В Лондоне уже почти весна, а здесь...
— Здесь всегда холодно, — закончил я. — Даже летом.
Она обернулась. Впервые я разглядел её лицо при хорошем свете — не красивое в обычном смысле, но живое. Подвижное. Глаза тёмные, умные, с той особенной внимательностью, которая бывает у людей, привыкших наблюдать. Рот чуть кривился — нервно или задумчиво, я не мог сказать.
Я поставил котелок с водой на огонь.
— Чай?
— Да. Пожалуйста. — Она опустилась в кресло у камина — то самое, в котором, как я знал, сидела Изабелла. Маргарет провела ладонью по подлокотнику, медленно, будто узнавая на ощупь. — Она любила сидеть здесь?
Я замер.
— Откуда вы знаете?
— Потому что это самое удобное кресло в комнате. И потому что отсюда видно окно. — Она посмотрела на вереск за стеклом. — Изабелла всегда выбирала места, откуда можно смотреть наружу. Не любила сидеть спиной к окнам. Говорила, что это как сидеть спиной к двери — неправильно, беззащитно.
Вода закипела. Я заварил чай — крепкий, почти чёрный — и протянул ей кружку. Она взяла обеими руками, грея пальцы.
— Как давно вы её знали? — спросил я.
Маргарет сделала глоток. Закрыла глаза на мгновение — то ли от тепла чая, то ли от чего-то другого.
— С детства. Мы... мы были близки когда-то. Почти сёстрами. — Пауза. — Моя мать и её мать были кузинами. Не близкими — семья большая, связи запутанные — но достаточно, чтобы мы проводили лето вместе, когда были маленькими. В Лондоне. В доме на Рассел-сквер.
Она говорила медленно, будто доставая слова откуда-то издалека, из места, куда не заглядывала давно.
— Какой она была?
Маргарет открыла глаза. Посмотрела на меня — долго, оценивающе.
— Вы действительно хотите знать? Или спрашиваете из вежливости?
— Действительно хочу.
Она кивнула. Поставила кружку на столик рядом с креслом — аккуратно, на то самое место, где лежала книга Гёте два дня назад.
— Изабелла была... — она подбирала слова, — ...странной. Даже тогда, когда ей было девять или десять. Не в плохом смысле — просто не такой, как другие дети. Она не играла в куклы. Не интересовалась нарядами. Не хихикала, когда мальчики проходили мимо. Она читала.
Маргарет улыбнулась — коротко, без радости.
— Всё время. Везде. За завтраком, в саду, в карете. Однажды бабушка устроила званый ужин — важный, с викарием и кем-то из парламента — и Изабелла спряталась в библиотеке с томом Шекспира. Её нашли только к десерту. Она сидела на полу, под столом, и читала «Гамлета» при свечах. Ей было одиннадцать.
Я слушал, не перебивая. Представлял девочку под столом, одну, с книгой, пока наверху шумел ужин.
— Бабушка была в ярости, — продолжала Маргарет. — Отругала её. Изабелла не плакала. Просто смотрела и ничего не говорила. Потом, когда мы остались одни, я спросила, почему она не извинилась. Она сказала: «За что? Я не сделала ничего плохого. Я просто хотела дочитать сцену с призраком. Им не нужна была я — им нужна была девочка в нарядном платье, которая улыбается и молчит. Я не умею быть такой девочкой».
Маргарет замолчала. Смотрела в огонь.
— Ей было одиннадцать, — повторила она тихо. — А говорила, как взрослая. Как кто-то, кто уже всё понял про мир и устал от него.
Я подсел ближе. Достал блокнот — чисто рефлекторно, по привычке.
— Что было дальше?
— Дальше... — Маргарет потёрла виски. — Дальше мы росли. Виделись реже — сначала каждое лето, потом раз в два года, потом совсем редко. Но переписывались. Изабелла писала длинные письма — страниц по десять, мелким почерком, без полей. Обо всём подряд: о книгах, которые читала, о людях, которых наблюдала, о мыслях, которые её мучили. Я отвечала короче. Не потому что мне было неинтересно — просто я не умела так. Писать долго. Думать глубоко. Она была... — Маргарет подыскивала слово, — ...интенсивной. Во всём. В чувствах, в мыслях, в привязанностях. Когда она любила книгу — она читала её по десять раз. Когда любила человека — отдавала всю себя. Без остатка.