— Кого она любила? — спросил я тихо.
Маргарет посмотрела на меня. В глазах её мелькнуло что-то — боль, вина, что-то третье.
— Меня, — сказала она просто. — Слишком сильно.
Тишина легла между нами — тяжёлая, требующая продолжения.
— Я вышла замуж в двадцать два, — продолжала Маргарет, глядя в чашку. — За хорошего человека. Доброго, спокойного, обеспеченного. Мистера Стэнхоупа, торговца тканями. Не из высшего света, но достаточно, чтобы жить комфортно. Я была счастлива. Или думала, что счастлива. Изабелла приехала на свадьбу. Я так хотела, чтобы она разделила мою радость.
Она замолчала. Провела пальцем по краю кружки.
— Она поздравила меня. Вежливо. Правильно. Но я видела... — голос её дрогнул, — ...я видела, как она смотрела на меня во время церемонии. Не с завистью. С чем-то другим. Как будто я предала её. Как будто выбрала что-то лёгкое, понятное, удобное — и оставила её одну в мире, где всё сложно.
— Она так и сказала?
— Нет. Изабелла никогда не говорила таких вещей вслух. Она была слишком горда. Слишком закрыта. Но я знала. Мы были близки достаточно долго, чтобы я чувствовала то, что она не говорит.
Маргарет встала. Подошла к окну. Положила ладонь на холодное стекло.
— После свадьбы я написала ей. Несколько раз. Она отвечала — всё реже, всё короче. Потом я узнала, что она уехала сюда, в Инвермор. К бабушке и маме. Я не понимала зачем. Лондон, общество, возможности — всё было там. Зачем ехать в глухую шотландскую деревню, где никого не знаешь?
Она обернулась.
— Теперь я понимаю. Она бежала. От меня. От людей, которые делали то, что от них ожидали. От мира, в котором надо было притворяться.
Я молчал. Записывал. Рука двигалась сама — короткие пометки на полях: «бежала от ожиданий», «не умела притворяться», «слишком интенсивна».
— Я пыталась поддерживать связь, — продолжала Маргарет. — Писала раз в месяц. Она отвечала редко. Письма становились холоднее. Однажды я написала что-то... — она зажмурилась, — ...что-то правдивое и жестокое. О том, что она сама отталкивает людей. Что требует слишком многого. Что никто не может дать ей той любви, которую она ищет, потому что такой любви не существует. Я думала, что помогаю. Что открываю ей глаза.
— Что она ответила?
— Ничего. Перестала писать совсем. — Маргарет вернулась к креслу, опустилась в него. — Я пыталась извиниться. Писала снова и снова. Просила прощения. Объясняла, что не хотела обидеть. Что говорила из любви. Она не отвечала. Три года молчания. А потом... — голос её сорвался, — ...потом я получила письмо от вашей конторы. О том, что она пропала. Что тело не найдено. Что дело о наследстве.
Слёзы текли по её лицу тихо, почти незаметно. Она не всхлипывала, не закрывала лицо руками — просто сидела, и слёзы катились сами.
— Я убила её, — сказала она. — Не физически. Но я убила что-то в ней. Последнюю надежду на то, что кто-то поймёт. Кто-то примет. Кто-то не попросит её быть другой.
— Вы не знаете этого, — возразил я осторожно. — Вы не можете знать, что именно...
— Знаю. — Она посмотрела на меня. Глаза красные, но взгляд твёрдый. — Потому что если бы это была я — если бы человек, которого я любила больше всех, сказал мне, что я требую слишком многого, что я сама виновата в своём одиночестве — я бы тоже ушла. Куда угодно. Лишь бы не чувствовать это.
Мы сидели в тишине. Огонь трещал. За окном темнело.
— Расскажите мне ещё, — попросил я. — Какой она была. До всего этого.
Маргарет вытерла глаза. Кивнула.
***
Следующий час она говорила — медленно, с паузами, доставая из памяти детали, которые, казалось, забыла.
Изабелла в тринадцать, читающая Байрона в саду и плачущая над «Шильонским узником» так тихо, что никто не заметил, кроме Маргарет.
Изабелла в пятнадцать, защищающая служанку, которую несправедливо обвинили в краже, — спокойно, логично, шаг за шагом доказывающая, что обвинение абсурдно. Служанку оправдали. Изабелла не хотела благодарности.
Изабелла в семнадцать, на балу, стоящая у стены с книгой, пока другие девушки танцевали. Не из застенчивости — из безразличия. Бал её не интересовал. Книга интересовала.
— Однажды, — рассказывала Маргарет, — мы гуляли по Гайд-парку. Изабелле было восемнадцать, мне семнадцать. Шёл дождь — лёгкий, летний. Все разбежались, а она остановилась посреди дорожки, закрыла глаза и подняла лицо к небу. Я спросила, что она делает. Она сказала: «Чувствую. Просто чувствую». Я не поняла тогда. Теперь понимаю. Она умела останавливаться и просто быть. Не думать, не анализировать, не оценивать — просто существовать в моменте. Большинство людей не умеют этого. Я не умею.