Она вспоминала, как Изабелла однажды потратила целый день, чтобы помочь мальчику-сироте найти работу — нашла ему место на кухне, сама договорилась, дала денег на первый месяц. Никто не просил её об этом. Она просто увидела нуждающегося и не смогла пройти мимо.
— Но она не умела получать взамен, — добавила Маргарет тихо. — Когда кто-то пытался сделать что-то для неё, она закрывалась. Благодарила холодно, отстранённо, как будто добрый жест был неприятен. Я думала, что она гордая. Теперь понимаю — она просто не верила, что кто-то может хотеть что-то дать ей просто так, без причины, без расчёта. Она привыкла быть той, кто даёт. Не той, кто берёт.
К вечеру голос Маргарет охрип. Она замолчала, откинулась в кресле, закрыла глаза.
— Простите, — сказала она. — Я не хотела так долго говорить. Просто... здесь всё напоминает о ней. Этот дом. Эти книги. Даже запах — старая бумага, воск, дерево. Как будто она всё ещё здесь.
— Возможно, так оно и есть, — сказал я тихо.
Маргарет открыла глаза. Посмотрела на меня странно.
— Вы тоже это чувствуете?
Я не ответил сразу. Думал о том, как сказать, не показавшись безумцем.
— Я чувствую... присутствие, — сказал я наконец. — Не физическое. Но будто кто-то наблюдает. Слушает. Ждёт чего-то.
Маргарет не засмеялась. Не сочла меня сумасшедшим. Просто кивнула.
— Она всегда умела заполнять пространство, — сказала она. — Даже когда молчала. Даже когда просто сидела и читала. Вокруг неё было... плотнее. Воздух гуще. Как будто её внутренний мир был настолько насыщенным, что просачивался наружу.
Она встала.
— Мистер Грейвс, я знаю, что поступаю нагло. Но могу я остаться здесь на ночь? Я не могу уйти, не увидев дом. Не пройдясь по комнатам, где она жила. Я должна... — она не закончила. Но я понял.
Она должна была попрощаться.
— Конечно, — сказал я. — Здесь достаточно комнат.
***
Я показал ей спальню на втором этаже — не ту, что была Изабеллы (я ещё не заходил туда), а гостевую. Чистую, с застеленной кроватью. Маргарет поблагодарила, взяла свой саквояж и закрылась внутри.
Я вернулся в библиотеку. Сел за стол. Открыл блокнот.
Записей было много — страница за страницей, мелкий почерк, без полей. Портрет Изабеллы складывался передо мной из осколков чужой памяти: умная, замкнутая, не умеющая быть лёгкой, требовательная к себе и другим, жаждущая понимания и не верящая, что оно возможно.
Женщина, которая бежала от мира не потому что ненавидела его, а потому что не могла найти в нём места для себя.
Я посмотрел на кресло, где несколько часов назад сидела Маргарет. Потом на окно, за которым чернел вереск.
Подумал: Изабелла, если ты где-то здесь, если слышишь — знай, что кто-то помнит тебя живой. Кто-то любил тебя настоящую, а не ту, кем ты пыталась казаться.
Это что-то значит. Должно значить.
За окном завыл ветер.
Я встал, подбросил дров в камин. Огонь разгорелся ярче. Я сидел и смотрел на пламя до глубокой ночи, думая о двух женщинах — одной, которая ушла, и другой, которая пришла слишком поздно.
***
Ночью я не спал.
Лежал на диване в библиотеке и слушал дом. Где-то наверху скрипели половицы — Маргарет ходила по комнате, не могла уснуть. Потом тишина. Потом — тихо, едва различимо — плач.
Я не пошёл к ней. Не моё дело. Не моё горе.
Но лежал и слушал, и думал: сколько слёз впитали эти стены? Сколько боли, которую никто не увидел?
К утру плач стих. Я задремал ненадолго — час, может два.
Проснулся от тишины.
Слишком полной тишины.
Я встал. Поднялся на второй этаж. Постучал в дверь гостевой спальни.
Никто не ответил.
Открыл. Комната была пуста.
Кровать заправлена — аккуратно, по-военному, углы подвёрнуты. На подушке лежала записка, сложенная вдвое.
Я взял её. Развернул.
«Простите, что ушла, не попрощавшись. Я не могу оставаться здесь дольше. Слишком больно. Слишком много её. Спасибо, что выслушали. Спасибо, что не сочли меня сумасшедшей. Если найдёте что-то — что-то, что объяснит, куда она ушла, — напишите мне, пожалуйста. Адрес: миссис Маргарет Стэнхоуп, Блумсбери, Лондон, дом 14 по Тавистокской улице. Я буду ждать. — М.»
Я стоял с запиской в руке и смотрел на заправленную постель.
Саквояж исчез. Плащ исчез. Маргарет ушла.
Когда? Как я не услышал?
Я спустился вниз. Вышел на крыльцо. Оглядел территорию — сад, дорогу, ворота. Никого. Утро было серым, туманным. Ничего не видно дальше двадцати шагов.
Я пошёл по дороге к деревне — быстро, почти бегом. Может, она просто вышла рано, пока я спал. Может, не хотела обременять меня прощанием.
Инвермор встретил меня молчанием. Пустые улицы, закрытые ставни. Слишком рано для обычных дел.
Постоялый двор был открыт. Я вошёл. Хозяин стоял за стойкой — в той же позе, как всегда.
— Вы видели женщину? — спросил я, не здороваясь. — Маргарет Стэнхоуп. Тридцати лет, тёмные волосы, дорожный плащ. Должна была прийти сюда этим утром. Или вчера вечером.
Хозяин посмотрел на меня долго.
— Нет, сэр. Никакой женщины я не видел.
— Но она была в поместье. Со мной. Мы разговаривали весь вечер.
— Может, и так, сэр. Но сюда она не заходила. — Пауза. — Ни вчера. Ни сегодня. Никакой Маргарет Стэнхоуп я не знаю.
Я стоял и смотрел на него. Сердце колотилось.
— Вы уверены?
— Совершенно, сэр. — Хозяин не отводил взгляда. — В Инверморе я знаю всех. И всех, кто приезжает. Женщина в дорожном плаще привлекла бы внимание. Особенно в такую погоду.
Я развернулся и вышел.
Шёл обратно медленно. Туман сгущался.
Думал: она была. Я видел её. Слышал её голос. Трогал её руку, когда здоровался. Наливал ей чай. Записывал её слова.
Она была.
Но записка в кармане казалась теперь другой. Слишком аккуратной. Слишком правильной.
Я вернулся в поместье. Поднялся в гостевую спальню. Кровать всё так же заправлена.
Подошёл ближе. Провёл ладонью по простыне.
Холодная.
Совсем холодная.
Как будто никто не спал здесь всю ночь.
Я сел на край кровати. Достал блокнот. Открыл на страницах, где записывал рассказы Маргарет.
Почерк мой. Слова — мои. Но что-то было не так.
Я перечитал. Изабелла в саду с Байроном. Изабелла на балу с книгой. Изабелла под дождём в Гайд-парке.
Каждая история звучала правдиво. Слишком правдиво.
Как будто кто-то, кто знал Изабеллу лучше кого бы то ни было, рассказывал мне о ней.
Я захлопнул блокнот.
Встал. Вышел из комнаты. Закрыл дверь.
Спустился в библиотеку. Сел в кресло у окна — в её кресло.
Смотрел на вереск и думал.
Маргарет Стэнхоуп. Миссис Стэнхоуп. Адрес в Блумсбери.
Я напишу туда. Обязательно напишу. Когда вернусь в Эдинбург.
И если письмо вернётся с пометкой «адресат не найден» — тогда я буду знать.
А пока я сидел и смотрел в окно, и думал о женщине, которая пришла и ушла, оставив после себя только слова.
Слова, которые, возможно, должны были быть сказаны.
Кем-то.
Кому-то.