Никто не ответил.
Открыл. Комната была пуста.
Кровать заправлена — аккуратно, по-военному, углы подвёрнуты. На подушке лежала записка, сложенная вдвое.
Я взял её. Развернул.
«Простите, что ушла, не попрощавшись. Я не могу оставаться здесь дольше. Слишком больно. Слишком много её. Спасибо, что выслушали. Спасибо, что не сочли меня сумасшедшей. Если найдёте что-то — что-то, что объяснит, куда она ушла, — напишите мне, пожалуйста. Адрес: миссис Маргарет Стэнхоуп, Блумсбери, Лондон, дом 14 по Тавистокской улице. Я буду ждать. — М.»
Я стоял с запиской в руке и смотрел на заправленную постель.
Саквояж исчез. Плащ исчез. Маргарет ушла.
Когда? Как я не услышал?
Я спустился вниз. Вышел на крыльцо. Оглядел территорию — сад, дорогу, ворота. Никого. Утро было серым, туманным. Ничего не видно дальше двадцати шагов.
Я пошёл по дороге к деревне — быстро, почти бегом. Может, она просто вышла рано, пока я спал. Может, не хотела обременять меня прощанием.
Инвермор встретил меня молчанием. Пустые улицы, закрытые ставни. Слишком рано для обычных дел.
Постоялый двор был открыт. Я вошёл. Хозяин стоял за стойкой — в той же позе, как всегда.
— Вы видели женщину? — спросил я, не здороваясь. — Маргарет Стэнхоуп. Тридцати лет, тёмные волосы, дорожный плащ. Должна была прийти сюда этим утром. Или вчера вечером.
Хозяин посмотрел на меня долго.
— Нет, сэр. Никакой женщины я не видел.
— Но она была в поместье. Со мной. Мы разговаривали весь вечер.
— Может, и так, сэр. Но сюда она не заходила. — Пауза. — Ни вчера. Ни сегодня. Никакой Маргарет Стэнхоуп я не знаю.
Я стоял и смотрел на него. Сердце колотилось.
— Вы уверены?
— Совершенно, сэр. — Хозяин не отводил взгляда. — В Инверморе я знаю всех. И всех, кто приезжает. Женщина в дорожном плаще привлекла бы внимание. Особенно в такую погоду.
Я развернулся и вышел.
Шёл обратно медленно. Туман сгущался.
Думал: она была. Я видел её. Слышал её голос. Трогал её руку, когда здоровался. Наливал ей чай. Записывал её слова.
Она была.
Но записка в кармане казалась теперь другой. Слишком аккуратной. Слишком правильной.
Я вернулся в поместье. Поднялся в гостевую спальню. Кровать всё так же заправлена.
Подошёл ближе. Провёл ладонью по простыне.
Холодная.
Совсем холодная.
Как будто никто не спал здесь всю ночь.
Я сел на край кровати. Достал блокнот. Открыл на страницах, где записывал рассказы Маргарет.
Почерк мой. Слова — мои. Но что-то было не так.
Я перечитал. Изабелла в саду с Байроном. Изабелла на балу с книгой. Изабелла под дождём в Гайд-парке.
Каждая история звучала правдиво. Слишком правдиво.
Как будто кто-то, кто знал Изабеллу лучше кого бы то ни было, рассказывал мне о ней.
Я захлопнул блокнот.
Встал. Вышел из комнаты. Закрыл дверь.
Спустился в библиотеку. Сел в кресло у окна — в её кресло.
Смотрел на вереск и думал.
Маргарет Стэнхоуп. Миссис Стэнхоуп. Адрес в Блумсбери.
Я напишу туда. Обязательно напишу. Когда вернусь в Эдинбург.
И если письмо вернётся с пометкой «адресат не найден» — тогда я буду знать.
А пока я сидел и смотрел в окно, и думал о женщине, которая пришла и ушла, оставив после себя только слова.
Слова, которые, возможно, должны были быть сказаны.
Кем-то.
Кому-то.
Глава 8
Записка Маргарет лежала в кармане пальто — я засунул её туда ещё в спальне и больше не доставал. Не потому что хотел о ней забыть. Потому что думать о ней всерьёз — значило принять то, что думать не хотелось.
Я вернулся в библиотеку.
Это было самым разумным, что я мог сделать. Разложить бумаги, открыть блокнот, вернуться к работе. Метод — единственная защита от того, что не поддаётся объяснению. Я юрист, а не философ, и если нечто не вписывается в систему — значит, в системе недостаточно данных. Нужно больше данных.
Именно так я и объяснил себе то, что сделал следующим: встал перед письменным столом и принялся планомерно проверять каждый ящик.