Первые два ящика я уже осматривал — хозяйственные книги, деловые письма, счета. Третий — нижний, с тугим засовом, который раньше не поддавался — открылся в этот раз легко, будто сам решил, что время пришло. Внутри не было ничего примечательного с виду: несколько сложенных шалей, чернильница без крышки, засохшая ветка вереска. И под шалями — стопка тетрадей в кожаных переплётах. Шесть штук, перевязанных бечёвкой, тёмной от времени.
Я положил их на стол. Некоторое время просто смотрел.
Потом развязал бечёвку. Взял первую тетрадь — самую тонкую, с надломленным уголком обложки. Открыл.
На первой странице, вверху, аккуратно: Торнфилд. Сентябрь, 1863.
Я сел в деревянный стул. Поставил на стол чистый лист бумаги — для записей. Открыл блокнот на новой странице. Написал сверху: Дневники. Первая тетрадь.
И начал читать.
* * *
3 сентября, 1863
Приехала вчера вечером. Поместье не такое, каким я его помнила по детству — или, вернее, такое же, просто я другая. Тогда всё казалось очень большим и немного страшным. Теперь большое — это просто большое, а страшного нет. Есть запустение, которое надо будет разобрать. Есть запах сырости в западном крыле. Есть ставни, которые не закрываются до конца.
Мать встретила меня в прихожей. Она выглядит старше — или мне так кажется после трёх лет редких встреч. Обняла, сказала: «Наконец-то», — но в голосе была не радость, а облегчение, что переданный груз дошёл по адресу. Потом сразу: «Ты совсем бледная. Тебе нужно есть больше мяса и бывать на воздухе. И волосы у тебя, Изабелла, — ты не следишь». Я не следила. Не до волос было.
Бабушка слегла ещё до моего приезда — мать предупредила в письме. «Нервы», — написала она. Я уже тогда подумала: снова нервы. Каждый раз, когда что-то происходит — нервы. Бабушка Маргарет болеет нервами с той последовательностью, с какой другие люди болеют простудой — регулярно, предсказуемо, и всегда именно тогда, когда что-то требует её участия или внимания.
Здесь я смогу наконец быть собой. Здесь никто не знает меня такой, какой я была в Лондоне. Могу начать заново.
Или так мне хочется думать.
5 сентября, 1863
Зашла к бабушке. Она лежит в постели, хотя выглядит совершенно здоровой. Лицо у неё такое же, как всегда — острое, цепкое, не пропускающее ни одной мелочи. Болезнь никогда не тупила её взгляд. Только тело «болело», а голова работала отлично — особенно та её часть, что отвечает за замечания.
«Ты похудела», — сказала она, прежде чем я успела поздороваться. «Это нехорошо. У худых женщин плохой нрав и некрасивые дети». Я поблагодарила её за это соображение. Она не заметила иронии. Никогда не замечала.
«Как ты добралась? Дорога была ужасна? Я бы не перенесла такой дороги. У меня сердце. И желудок. Доктора из Лондона говорят, что мне нельзя волноваться». Я сказала, что дорога была сносной. Она сказала: «Хорошо, что не я ехала». Мы посидели ещё немного. Потом она попросила открыть окно. Потом — закрыть. Потом пожаловалась на сквозняк. Я вышла.
На лестнице поняла, что сжимаю перила до белизны в костяшках. Разжала руки. Прошлась по коридору. Остановилась у окна с видом на вереск.
Не понимаю, зачем она так устроена. Или нет — понимаю. Она устроена именно так, потому что это работает. Всю жизнь работало: болезни, нервы, слабость — и все вокруг ходят на цыпочках и делают то, что нужно бабушке. Мать тоже ходит. Я злюсь на это — и тут же понимаю, что злюсь, и думаю: может быть, я не права. Может быть, она действительно страдает и просто иначе это показывает.
7 сентября, 1863
Пошла на рынок. Мне было нужно выйти из дому — просто выйти, подышать чем-то, кроме воздуха этих стен с их запахом лаванды и тихих претензий.
Деревня маленькая. Все всё видят. Я это почувствовала сразу, ещё с первого шага за ворота поместья — взгляды из-за занавесок, взгляды от ограды, взгляды от лавки. Не враждебные — просто оценивающие. «Вот она, городская барышня. Посмотрим».
У лотка с овощами стояла пожилая женщина — крепкая, загорелая, с внимательными руками, которые знают, что делают. Я купила у неё тыкву. Не потому что мне была нужна тыква — просто нужно было что-то купить, иначе зачем пришла. Потом спросила про сорта репы. Она смотрела на меня сначала с удивлением — видимо, не ожидала, что барышня из поместья будет спрашивать про репу всерьёз. А я спрашивала всерьёз. Мне было интересно.