— О многих местах ходят подобные разговоры, — спокойно заметил я. — И, как показывает мой опыт, за ними редко стоит что-либо, кроме человеческой склонности к преувеличениям. Боюсь, подобные истории не способны меня убедить. Моя профессия требует опираться на факты, а не на страхи.
— А моя профессия, сэр, — принимать у себя таких господ, как вы, — с лёгкой усмешкой ответил хозяин. — Полагаю, после дороги вам не помешал бы ужин?
— Будьте добры, подайте что-нибудь мясное.
Хозяин удалился. Некоторое время спустя, когда я уже успел вновь углубиться в книгу, он вернулся с накрытым блюдом.
— Прошу не судить строго, сэр. Ваш ужин.
Он снял крышку. На мгновение я почти забыл, что нахожусь в глухой шотландской деревне, где трудно рассчитывать на привычную английскую кухню. Однако густой, тяжёлый запах быстро вернул меня к действительности. Лишь голод и усталость заставили меня взяться за приборы.
— Что это, позвольте узнать? — спросил я, прежде чем приступить к еде.
— Бараньи потроха с луком и специями, сэр.
Я невольно поморщился. Мне хотелось остаться вежливым гостем, несмотря на то что я платил за ужин, и я лихорадочно подыскивал предлог отказаться от блюда, не показавшись невежливым.
— Боюсь, у меня непереносимость баранины. Не найдётся ли чего-нибудь иного?
— Увы, сэр, — спокойно ответил хозяин. — Мы едим то, что удаётся вырастить на этой земле. А земля здесь… своенравна. Приходится довольствоваться тем, что Бог пошлёт.
Голод взял верх, и я съел ужин, стараясь не задумываться о том, что именно лежит у меня на тарелке.
— Будьте добры, покажите мне мою комнату.
— На втором этаже, сэр. Поднимаясь по лестнице, я невольно отметил запущенность постоялого двора. Ступени жалобно скрипели под ногами, стены местами были затянуты паутиной, в воздухе стояла сырость, а тусклый свет лампы лишь подчёркивал, как редко сюда заглядывает солнце.
Хозяин открыл дверь в мою комнату. Она была мала и тускла, обставлена самым необходимым: кровать, стул, комод. Над комодом висело зеркало — треснутое на пять неравных частей, расходящихся от центра, как лучи разбитой звезды. Трещины были старыми, потемневшими, будто зеркало раскололи давно, но так и не удосужились снять.
— Зеркало разбито, — заметил я.
Хозяин обернулся, взглянул на него и вновь отвёл глаза — слишком быстро, словно не хотел задерживать взгляд.
— Да, сэр. Пять лет как.
— Почему не сняли?
Он помедлил.
— Пытались, сэр. Дважды. Оба раза оно было на стене снова на следующее утро. Теперь мы его не трогаем.
— Само возвращается? — Я не смог удержаться от усмешки. — Простите, но это звучит нелепо.
— Многое здесь звучит нелепо, сэр, — спокойно ответил хозяин, ставя мой саквояж у двери. — Пока не увидишь собственными глазами. Совет: не смотрите в него слишком долго. Особенно ночью.
— Почему?
Но хозяин уже пятился к выходу:
— Доброй ночи, сэр.
И дверь закрылась.
Я остался один.
Комната была холодной, дыхание вылетало лёгким паром.
Я подошёл к зеркалу — треснутое, старое, пять неровных осколков. Стекло было ледяным на ощупь.
Я посмотрел на своё отражение — и заметил, что зеркало начало запотевать. Мелкие капельки конденсата оседали на поверхности.
От моего дыхания, решил я. Но запотевали не все осколки.
Центральный — чистый. Верхний левый — запотел. Правый нижний — чистый. Левый нижний — запотел.
Будто я стою очень близко к одним частям зеркала и далеко от других. Но я стоял ровно, на одном расстоянии.
Я отступил. Конденсат остался. Я шагнул ближе — запотевшие осколки не изменились.
А потом, медленно, на одном из чистых осколков — том, что отражал мой рот — появилось маленькое пятнышко конденсата.
Круглое. Ровное.
Как будто кто-то дышал на стекло.
С той стороны.
Я отвернулся и больше не смотрел в зеркало до утра.
Я стою в библиотеке конторы «Холлоуэй и сыновья». Высокие стеллажи уходят в темноту, книги громоздятся до потолка. Но что-то не так — полки слишком высокие, слишком узкие, они наклоняются надо мной, словно вот-вот сомкнутся.