Она разговорилась. Оказалась Кэтрин Росс. Знает про репу всё — про осенние сорта, про хранение, про то, на какой земле что растёт лучше. Я слушала. Не притворялась, что слушаю, а слушала по-настоящему, потому что это было интересно — куда интереснее, чем большинство разговоров в лондонских гостиных. Мы говорили, наверное, полчаса.
Уходя, я почувствовала, что сделала что-то правильное. И тут же поняла, что чувствовала это слишком сильно — слишком хотела, чтобы она одобрила меня. Кэтрин Росс. Женщина с лотком на деревенском рынке. Почему мне было так важно её одобрение?
Наверное, потому что я не хотела быть тем, чего они ждали. Надменной городской барышней, которая смотрит поверх голов. Хотела сказать: я не такая. Но когда очень стараешься доказать, что ты не такая — это само по себе становится видно. И я не знаю, что хуже: настоящая надменность или её демонстративное отсутствие.
9 сентября, 1863
Вечером за ужином мать сказала: «Надо бы тебя познакомить с сыном Арчибальда Ферри. Хороший мальчик. Порядочный. Земли немного, но хозяйство крепкое».
Я ответила, что приехала только три дня назад.
«Именно», — сказала мать.
Не поняла, что она имеет в виду — и не стала переспрашивать. Иногда не понимать удобнее.
После ужина поднялась к себе. Думала об отце. Думаю о нём последнее время часто — не потому что скучаю. Не знаю, скучаю ли. Скорее думаю о нём так, как думают о задаче, которую так и не решил и теперь уже не решишь. Мы с ним не понимали друг друга. Он хотел, чтобы я была понятнее, проще, удобнее. Я не умела. Он не умел объяснить, чего хочет — только раздражался, когда я не угадывала. Теперь его нет. И объяснять некому.
Мне должно быть грустно. Иногда — грустно. Иногда — только усталость.
12 сентября, 1863
Бабушка сегодня снова умирает.
Именно так — снова. Я насчитала три «умирания» за девять дней. Сначала сердце. Потом «что-то с лёгкими». Сегодня желудок и, по всей видимости, скорый конец. Мать вызвала доктора из Глазго. Он приехал, осмотрел, сказал «нервное истощение» и уехал с таким видом, как уезжают из дома, куда приходят слишком часто.
Я сидела у бабушки часа два, пока она перечисляла симптомы. У неё хорошая память на симптомы. Лучше, чем на всё остальное. Иногда мне кажется, что болезни — это её способ говорить о том, о чём она иначе не умеет. Что за «желудком» скрывается что-то другое — страх, одиночество, желание, чтобы её не забыли.
Но потом она попросила меня позвать мать «потому что Изабелла никогда ничего не делает правильно» — и я вышла в коридор, и там почувствовала такое острое, неприятное желание хлопнуть дверью, что испугалась себя.
Зачем я это записала. Зачем я вообще это думала.
14 сентября, 1863
Мать снова заговорила о Ферри. На этот раз подробнее — земли у них не так чтобы много, но положение в округе приличное, и «в твоём возрасте, Изабелла, ждать не следует».
Мне двадцать три года.
Я спросила: чего ждать не следует? Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который притворяется, что не понимает очевидного. Может быть, я действительно притворялась. Я понимала.
Поместье большое. Налоги. Крыша в западном крыле. Мать одна не справляется. Бабушка болеет. Мужчина в доме — это деньги и порядок. Я понимала логику. Просто не понимала, почему эта логика должна применяться ко мне как к средству, а не ко мне как к человеку.
Отец, пока был жив, хотя бы не говорил об этом вслух. У него были другие способы сообщить мне, что я недостаточно удобна
Я пошла в библиотеку и читала до темноты.
15 сентября, 1863
Читала вчера до глубокой ночи. «Джейн Эйр». Не в первый раз — но каждый раз иначе, в зависимости от того, что сейчас происходит со мной.