Думала о Бланш Ингрэм. Все думают о Джейн — понятно почему. Но я думала о Бланш. Красивая, образованная, с положением, с состоянием. Идеальная партия. Именно то, о чём говорит мать, когда говорит о Ферри — только с другой стороны уравнения. Бланш выходила бы замуж правильно, по всем правилам, которые мать считает очевидными. И что? Рочестер смотрел сквозь неё. Не потому что она плохая — просто она была суммой своих достоинств, а не человеком.
Мать говорит: замуж. Дом. Порядок. Деньги. Будто это решение, а не капитуляция. Будто если сложить правильные части — получится жизнь.
Я не верю в это. Хочу верить, что не верю, — и боюсь, что просто говорю себе красивые слова, потому что страшно. Потому что отказать значит объяснить, а объяснять мне нечем, кроме ощущения: нет. Просто — нет. Не этот человек. Не так. Не потому что забор нуждается в починке.
Джейн сказала «нет» тому, что было выгодно, и «да» тому, что было правдой. За это её чуть не уничтожили. Бронте знала, что пишет.
Завтра мать снова скажет что-нибудь про Ферри. Я снова промолчу. Мне пока не хватает храбрости Джейн — только её упрямства.
Я отложил тетрадь.
Не сразу — сначала просто держал её раскрытой, глядя на последнюю строчку. Мне пока не хватает храбрости — только упрямства. Что-то в этом сочетании слов было неудобным. Не как чужая мысль. Как своя, произнесённая вслух кем-то другим.
Я провёл пальцами по переплёту. Кожа была тёплой — от рук, от долгого держания. Встал, подошёл к окну. На стекле — капли мелкого дождя, почти неразличимые. Я смотрел на них и думал ни о чём конкретном, и именно поэтому — обо всём сразу.
Потом вернулся к столу. Открыл следующую запись.
18 сентября, 1863
Сегодня у церкви чинили забор. Мужчина с обветренным лицом — работает методично, не суетится. Я шла мимо и остановилась спросить, долго ли ещё. Не знаю, зачем спросила. Просто шла и спросила.
Он сказал — до вечера. Я сказала, что принесу чаю. Он не знал, что ответить — по лицу было видно. Городская барышня предлагает принести чаю человеку, который чинит забор. Это не по правилам. Я знаю, что не по правилам. Именно поэтому — принесла.
Час спустя поставила кружку на столб забора. Он кивнул. Я ушла.
Дома мать спросила, куда я ходила. Я сказала — гуляла. Она сказала, что надо бы взять с собой шаль, и добавила, что викарий Камерон будет рад познакомиться. «Он уважаемый человек. Будет полезно».
Полезно. Это её любимое слово применительно ко мне. Отец тоже думал в этих категориях. Кто из людей в моей жизни полезен — а кто нет, и значит, незачем тратить время. Я всегда думала иначе. Иногда думаю, что именно поэтому мы так редко понимали друг друга.
23 сентября, 1863
Бабушке лучше. Она встала с постели и прошла в столовую — что само по себе событие. За завтраком объявила, что у неё «особое сердечное состояние, при котором любой стресс смертелен», и поэтому никаких споров за столом.
Мать немедленно согласилась. Я промолчала.
Потом бабушка сказала, что видела меня из окна с кем-то у церкви. Я объяснила — разговаривала с человеком, который чинил забор. Она посмотрела на меня долго. «Это неприлично, Изабелла. Ты барышня. Так не делают».
Я хотела спросить: почему не делают? Что плохого в том, чтобы принести кружку чаю человеку, который работает? Но я не спросила. Я поняла, что если спрошу — это будет «стресс», и у бабушки снова будет сердце.
Я встала из-за стола раньше, чем кончили есть. Ушла в библиотеку.
И вот я сижу здесь и пишу это, и думаю: я хотела начать заново. Но «заново» не работает, если люди, с которых ты начинаешь, знают тебя ещё с детства. Для бабушки я всегда буду та девочка, которая говорит неправильное в неправильное время. Для матери — задача, которую нужно решить с выгодой.
Для кого я просто — я?
28 сентября, 1863
Убрала зеркало из спальни. Слишком большое, слишком тёмное стекло — отражение в нём всегда немного неточное, как будто чуть запаздывает. Или мне так кажется.
Последнее время не люблю смотреть на себя слишком долго. Начинаю видеть не то лицо, которое ожидаю.