* * *
Я закрыл тетрадь.
За окном стемнело незаметно. Камин погас. Комната остыла. Я сидел в темноте с закрытой тетрадью в руках и смотрел на остальные пять, которые лежали стопкой на столе.
Записи были короткими. Местами отрывистыми. Очень молодыми — не по возрасту, а по той особенной интонации человека, который ещё верит, что если записать — станет понятнее. Что слова умеют разобрать то, что голова не может. Она писала как кто-то, кто разговаривает сам с собой, не рассчитывая на ответ, — но всё равно разговаривает, потому что иначе совсем тишина.
Я взял перо. Открыл свой блокнот. Написал:
«Сентябрь 1863. Первые записи. Двадцать три года. Приехала после смерти отца. Мать — вдова, живёт в поместье давно. Бабка — леди Маргарет Торнфилд, семьдесят с лишним лет, хроническое нездоровье неясной природы. Отношения в семье напряжённые, без открытых конфликтов. Изабелла — сдержанна, умна, склонна к самоанализу. Чувствительна к чужим ожиданиям».
Я остановился. Перечитал последнее предложение. Дописал: «для кого она просто — она?»
Смотрел на это несколько секунд.
Зачеркнул. Написал: «Дефицит принятия как уже сложившийся паттерн».
Звучало профессиональнее. Означало то же самое. Я не стал думать об этом дольше.
Я взял вторую тетрадь со стопки. Открыл обложку. На первой странице стояла дата: Январь, 1864.
Я закрыл её.
Держал в руках и смотрел на обложку. Сентябрь 1863 — январь 1864. Четыре месяца. В первой тетради последняя запись датирована концом сентября. Значит, с конца сентября по январь — ничего. Пустота. Человек, который писал почти каждый день, вдруг замолчал на четыре месяца.
Что случилось в эти четыре месяца?
Или точнее: что случилось, о чём она решила не писать?
Я положил тетрадь обратно на стопку. Встал. Подошёл к окну. За стеклом — темнота, ничего не видно, только моё собственное отражение в чёрном стекле. Я отвернулся.
Юрист знает: молчание в показаниях — это не пустота. Это место, которое свидетель не хочет заполнять. Иногда именно там — главное.
Я вернулся к столу. Сел. Взял вторую тетрадь снова.
И открыл.
Глава 9
Январская тетрадь открылась легко — обложка была мягче, чем у первой, будто её держали чаще. Я положил её перед собой на стол, поправил свечу, открыл блокнот на чистой странице.
Написал сверху: Дневники. Вторая тетрадь. Январь 1864.
И начал читать.
***
4 января, 1864
Бабушке хуже. Не так, как обычно хуже — когда она объявляет, что умирает, и через два часа требует пирог. Иначе. Она лежит тихо. Это страшнее.
Мать не отходит от неё. Я приношу бульон, сижу у кровати по часу, по два. Бабушка иногда смотрел на меня — долго, без привычного прищура. Однажды сказала: «Ты похожа на Элеонор». Я не знала, что ответить. Мать потом сказала, что это не комплимент.
7 января, 1864
Странное наблюдение: когда человек перестаёт притворяться, что выздоравливает, комната вокруг него меняется. Как будто стены понимают раньше нас. Запах другой. Свет другой. Доктор приехал из Глазго, осмотрел, сказал матери что-то на пороге — я не слышала слов, только интонацию. Мать кивнула так, как кивают, когда услышали то, что уже знали.
Потом она вернулась в комнату бабушки и читала ей Библию вслух. Псалмы. Бабушка слушала с закрытыми глазами. Не знаю, слышала ли. Я сидела в кресле у окна и смотрела, как мать читает. Губы двигались механически, как при молитве, которую знаешь наизусть и больше не думаешь о словах.
Мне захотелось спросить: ты её любишь? Не спросила. Ответ был бы правильным и бесполезным.
9 января, 1864
Читала Мильтона. Пыталась. Ангелы падают, и я должна бы была сопереживать их трагедии — красивая, возвышенная боль. Но я думала о другом: а что, если они просто устали притворяться праведными? Может, ад — это место, где можно наконец перестать притворяться.
Отложила на середине. Возможно, вернусь. Возможно, нет. Холодно.