12 января, 1864
Сегодня у церкви встретила того человека — который чинил забор осенью. Мёрдок. Шёл с вязанкой дров на плече. Я остановилась. Он остановился. Стояли секунд пять, может десять. Он смотрел на меня с таким выражением, какого я никогда раньше не видела. Не жалость. Не любопытство. Что-то вроде… узнавания? Как будто увидел в моём лице то, что искал, и испугался этого.
Потом он сказал: «Я могу привезти дров. Если нужно».
Я сказала: «Спасибо. Не нужно».
Он кивнул и пошёл дальше.
Я стояла ещё минуту, глядя ему вслед. И вдруг поняла: он предложил не дрова. Он предложил остаться. Не уходить. Продолжать разговор, который мы ещё не начали, но оба чувствовали.
И я отказала.
Интересно: в тот момент я думала, что делаю правильное. Защищаю его. Или себя. Или нас обоих от чего-то, что не может случиться.
Сейчас, пишу это, — не знаю.
17 января, 1864
Он пришёл снова. На этот раз прямо к дому. Постучал в дверь. Сказал, что привёз дрова — не в ответ на мою просьбу (которой не было), а просто так. «Было лишнее», — объяснил. Мы оба знали, что это ложь.
Я приняла дрова. Пригласила его внутрь — на кухню, на чай. Мать была наверху, у бабушки. Мы сидели за столом и молчали. Не неудобное молчание. Другое. Как будто слова были необязательны.
Потом он сказал: «Я читал одну книгу. Не помню автора. Там было про то, что люди иногда встречаются не вовремя».
Я посмотрела на него.
«А бывает ли вовремя?» — спросила я.
«Не знаю», — сказал он. — «Но это точно не оно».
Он допил чай, поднялся, ушёл. Я проводила его до дверей, но ничего не сказала.
Когда вернулась на кухню, увидела, что он оставил на столе маленькую книжку — тонкую, в кожаном переплёте. «Избранные стихи». Внутри, на форзаце, написано: «Дайл Мёрдок. 1861». Его книга. Его почерк.
Я не знаю, забыл он её или оставил намеренно.
Не вернула.
23 января, 1864
Мать сегодня плакала на кухне. Думала, я не слышу. Я слышала. Не вошла.
Не знаю, правильно ли это. Скорее всего — нет. Но я не знала, что сказать. Она плакала так, как плачут люди, которым не нужны слова — которым нужно просто, чтобы никто не видел. Я решила: пусть не видит.
Потом, уже вечером, когда мы обе сидели у бабушки, мать вдруг взяла мою руку. Не сказала ничего. Просто держала. Минуты три, может пять. Потом отпустила.
Это было странно — и правильно одновременно.
28 января, 1864
Бабушке немного лучше. Она снова говорит. Это хорошо. Я думаю, это хорошо.
Читаю книгу Дайла. Стихи простые — не изящные, не виртуозные. Честные. Как будто человек писал не для публики, а для себя. Чтобы что-то понять. Одно стихотворение про овцу, которая отбилась от стада и стояла на краю обрыва. Он нашёл её утром. Пастух пишет про овцу, и становится ясно, что это не про овцу.
Закладка застряла на этой странице. Я больше не листала дальше.
3 февраля, 1864
Сегодня попробовала написать письмо. Не Маргарет. Просто — письмо, никому. Написала три строчки и сожгла. Не потому что плохо написала. Потому что хорошо.
Слишком хорошо. Слишком правдиво. Если я оставлю это существовать, то больше не смогу притворяться, что не знаю, что чувствую.
Иногда ложь необходима. Не другим, а себе.
***
Я закрыл тетрадь.
Не сразу — сначала долго сидел, глядя на эту последнюю запись. Написала три строчки и сожгла. Не потому что плохо написала. Потому что хорошо.
Что в этих трёх строчках было такого, что она не могла оставить?
Я думал об этом, пока за окном темнело. Огонь в камине догорал. Я не подбрасывал дров. Комната медленно остывала, и я не двигался — сидел и думал о человеке, который написал что-то настолько правдивое, что испугался оставить это в мире.