В какой-то момент я поднял взгляд — и заметил, что перо лежит рядом с блокнотом с тех пор, как я прочёл запись от 17 января. Три страницы блокнота, чистые. Я не помнил, когда перестал писать.
Взял перо. Поставил его к бумаге.
«Изабелла Торнфилд. Январь–февраль 1864. Сознательное—»
Зачеркнул сознательное.
«—сужение контактов. Голос изменился».
Перечитал. Зачеркнул сужение контактов тоже.
Остались только: Изабелла Торнфилд. Январь–февраль 1864. Голос изменился.
И пустая строка под ними.
Я посмотрел на пустую строку. Потом написал в углу страницы, маленькими буквами, почти не читаемо: она сожгла то, что было правдой.
Не зачеркнул.
***
Третья тетрадь начиналась в мае 1864-го.
Я знал, что это значит. Март и апрель — ещё два месяца молчания. Между последней февральской записью и маем — пустота. И май 1864-го был месяцем смерти леди Маргарет Торнфилд. Бабушки.
Я положил тетрадь перед собой. Не открывал.
За окном совсем стемнело. Я встал, подошёл к камину — огонь почти погас, только красные угли тлели в золе. Подбросил два полена. Пламя нехотя занялось.
Постоял у камина, грея руки.
Думал: она писала почти каждый день в сентябре. Потом — четыре месяца тишины. Потом — редкие, но живые записи в январе. Потом — одна запись в феврале, и снова тишина до мая. Русло всё уже.
Как река, которая мелеет. Не пересыхает — просто становится меньше.
Я вернулся к столу. Взял тетрадь.
В этот момент за дверью библиотеки послышались шаги — медленные, знакомые, с паузой после каждой ступени лестницы. Хозяин постоялого двора.
Я отложил тетрадь. Вышел в прихожую.
Хозяин стоял у двери — в том же тёмном пальто, что и всегда, шапка в руках. Приехал из деревни, видимо. В руке держал небольшой конверт.
— Почта пришла, сэр. Переправили с конторы. — Протянул мне конверт. — Хотел завтра, но свет у вас горит.
Я взял. Лондонский штемпель. Адрес конторы «Холлоуэй и сыновья», сверху приписка другой рукой — переправить в Инвермор, поместье Торнфилд. Почерк незнакомый — мужской, торопливый, с сильным нажимом.
— Спасибо, — сказал я.
Хозяин кивнул. Постоял секунду — как будто хотел что-то добавить. Потом надел шапку и вышел.
Я закрыл дверь. Вернулся в библиотеку.
Сел за стол. Положил конверт перед собой.
Вскрыл.
***
Письмо было коротким. Написано без вступления, без вежливых формул — сразу по существу. Почерк тот же, что на конверте: торопливый, местами почти нечитаемый.
«Мистер Грейвс,
получил ваш запрос о местонахождении моей жены, миссис Маргарет Стэнхоуп, через контору «Холлоуэй и сыновья». Не понимаю, зачем вы её ищете, и ещё меньше понимаю, какое отношение она имеет к делу о поместье Торнфилд. Но отвечу, раз спрашиваете.
Моя жена умерла год назад. Октябрь прошлого года. Лёгкие. Врач сказал — давняя слабость. Три месяца болела, потом угасла. Похоронена на кладбище Хайгейт, северная часть, могила под—»
Я остановился.
Перечитал первые строки.
Получил ваш запрос…
Не понимаю, зачем вы её ищете…
Я не делал никакого запроса.
Я не писал в Лондон. Не обращался в контору с просьбой найти Маргарет Стэнхоуп. Я даже не знал, что такой человек существует, до того как она появилась на пороге поместья.
Три дня назад.
Живая.
Я опустил письмо. Рука дрожала — совсем слегка, едва заметно, но я это чувствовал. Поставил письмо на стол. Сжал пальцы в кулак. Разжал. Провёл ладонью по лицу.
Кожа была горячей.
Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — темнота, ничего не видно. Вернулся к столу. Взял кружку с остывшим чаем. Поднёс ко лбу. Холодно. Хорошо. Я прижал кружку к виску, потом к другому. Дышал медленно, ровно.
Лихорадка?
Нет. Температуры не было. Голова ясная. Руки не дрожат — или почти не дрожат.
Я сел обратно. Взял письмо. Перечитал первую строчку ещё раз.