Получил ваш запрос о местонахождении моей жены.
Я не делал запроса.
Но кто-то сделал. От моего имени. Через контору «Холлоуэй и сыновья».
Кто?
Я?
Я потрогал лоб снова — ладонью, тыльной стороной руки. Нормально. Не горячо. Проверил пульс на запястье — ровный, может, чуть быстрее обычного.
Посмотрел на блокнот. На последних страницах — мои записи, мой почерк. Всё моё. Ничего странного.
Я перелистал назад. Нашёл страницу, где записывал рассказ Маргарет — её воспоминания об Изабелле. Три часа разговора. Её голос. Её слова.
Изабелла в тринадцать, читающая Байрона в саду.
Изабелла в пятнадцать, защищающая служанку.
Изабелла в семнадцать, стоящая у стены с книгой.
Всё это было. Я это помню.
Я закрыл блокнот. Положил руки на стол — ладонями вниз, пальцы расставлены. Смотрел на них. Они были мои. Знакомые. Настоящие.
Я вдохнул глубоко. Выдохнул. Ещё раз.
Потом взял письмо и продолжил читать.
***
«…могила под старым буком, если будет нужно.
Три года — с тех пор, как эта женщина исчезла — моя жена угасала. Не сразу. Медленно, как догорает свеча, когда воска почти не осталось. Три года возвращённых писем, бессонных ночей, имени, которое она шептала во сне. Три года я смотрел, как человек, которого любил, уходит от меня — не к другому, не в болезнь, а в молчание. В ту пустоту, которую оставляет безответная любовь.
Она писала. Господи, как она писала. Я находил черновики в ящиках стола, в книгах, между страниц её дневника. Страницы и страницы — объяснений, извинений, мольб. Она просила прощения за что-то, чего я так и не понял. Говорила, что не хотела обидеть. Что любит. Что всегда любила. Что единственный человек, которого она когда-либо любила по-настоящему — это Изабелла Торнфилд.
Меня это не задевало. Я знал с самого начала, что женился не на той, кто любит меня больше всех. Я женился на той, которая хотела научиться любить меня. Этого было достаточно.
Письма возвращались нераспечатанными. Или вообще не возвращались — пропадали в пустоте. Маргарет не сдавалась. Писала снова. И снова. Раз в месяц, потом раз в неделю, под конец — почти каждый день.
А потом — ничего.
Три месяца до смерти она не написала ни строчки. Просто лежала у окна и смотрела в сад. Иногда спрашивала: «Как ты думаешь, она получила?» Я не знал, что ответить. Говорил: «Конечно». Она кивала, но я видел — не верит.
Врач говорил — лёгкие. Я знаю другое. Люди умирают не только от болезней. Иногда — от того, что любили слишком сильно не того человека, который это не вернул.
Я не знаю, что мисс Торнфилд сделала с моей женой в детстве и юности. Маргарет никогда не рассказывала подробностей. Только обрывки: дружба, которая для неё значила всё. Человек, который научил её чувствовать — а потом исчез, не объяснив почему. Связь, которую она не могла разорвать, даже когда это убивало её.
Вы занимаетесь наследством этой женщины. Хорошо. Пусть в ваш отчёт войдёт и это: есть ещё одна смерть, которую Изабелла Торнфилд оставила после себя. Медленная и тихая. Никто не заметил — кроме меня.
Пусть кто-нибудь это запишет. Больше мне ничего не нужно.
Уильям Стэнхоуп.
P.S. Разбирая вещи жены после смерти, нашёл письмо в её столе. Запечатанный ящик, на ключе. Она хранила его отдельно от всего остального — как хранят что-то, к чему боишься прикасаться, но не можешь выбросить. Письмо от мисс Торнфилд. Последнее, что Маргарет получила от неё. Прилагаю. Судите сами, чего стоила эта дружба».
***
Я опустил письмо на стол.
Сидел неподвижно. За окном ветер трогал верхушки вереска, шуршал в высохших стеблях. Свечи догорали — фитили почти потонули в воске.
Потом достал второй листок из конверта.
Бумага была другой — тоньше, старше. Желтоватая по краям, как бывает у писем, которые долго хранили. Я развернул её — и почерк остановил меня раньше, чем я успел прочесть хоть слово.
Я знал этот почерк.
Та же рука, что писала на полях Бронте и Гёте. Та же рука, что выводила «уже не помню, кто я была, когда начинала эту книгу». Та же рука, что писала «написала три строчки и сожгла. Потому что хорошо».