Но что-то в ней было сломано.
Буквы угловатые, резкие. Нажим неровный — местами почти нет нажима, будто рука дрожала, потом — несколько слов продавлены насквозь, перо прорвало бумагу в трёх местах. Не от спешки. От силы, которую невозможно сдержать. Пятна чернил по полям — широкие, размытые, как от опрокинутой чернильницы. И ещё — в нижней части листа, на самом краю — округлые, слегка размытые следы.
Я смотрел на них долго, прежде чем понял, что это такое.
Слёзы. Высохшие. Старые.
Я начал читать.
«Маргарет.
Твоё последнее письмо я получила. Я не буду делать вид, что не поняла, что ты имела в виду. Ты написала ясно. Ты всегда умела быть ясной, когда тебе было удобно — и совершенно слепой, когда удобнее было не видеть.
Ты пишешь, что я сама отталкиваю людей. Что требую слишком многого. Что такой любви, которую я ищу, не существует — что она слишком интенсивна, слишком всепоглощающа, слишком неудобна для нормальной жизни. Ты говоришь, что пишешь это из любви ко мне, что хочешь открыть мне глаза, помочь мне стать счастливее.
Это очень удобная любовь, Маргарет. Та, которая позволяет сказать человеку всё самое болезненное — и при этом считать себя добродетельной. Та, что ранит во имя добра. Та, что учит жить тех, кто живёт иначе.
Я давно поняла, что тебе нужно было от меня. Не я — идея меня. Необычная подруга. Интересная, начитанная, немного странная — но безопасно странная, ровно настолько, чтобы твоя жизнь казалась тебе богаче, но не настолько, чтобы требовать от тебя чего-то взамен. Ты любила не меня. Ты любила то, что я давала тебе чувствовать о себе самой.
Ты пишешь, что я слишком много требую. Ты не понимаешь: я никогда ничего не требовала. Я просто была. И этого оказалось слишком много.
Ты выбрала правильную жизнь. Правильного мужа. Правильный дом, где всё на своих местах. Правильное счастье, которое умещается в слова и которое можно показать на чай. Я не упрекаю тебя в этом. Действительно. Каждый выбирает ту жизнь, в которой может дышать.
Я упрекаю тебя в другом.
Ты решила, что понимаешь меня достаточно хорошо, чтобы объяснить мне, что со мной не так. Ты написала мне письмо — доброе, заботливое, полное правильных слов — в котором сказала, что проблема во мне. Что я сама виновата в своём одиночестве. Что если бы я научилась требовать меньше, ожидать меньше, быть меньше — всё было бы хорошо.
Ты не понимаешь.
Ты никогда не понимала.
Я не могу быть меньше. Это не выбор. Это не упрямство. Это то, как я устроена — как река устроена течь вниз. Ты просишь меня остановиться. Научиться быть озером. Спокойным, тихим, удобным.
Но я — не озеро.
А ты решила, что это мой недостаток.
Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты ушла. Не то, что выбрала другую жизнь. Люди уходят — это нормально. Страшно то, что уходя, ты решила научить меня, как правильно жить. Как будто моя неспособность вписаться в мир — это задача, которую нужно решить. Как будто я — сломанная вещь, которую можно починить, если приложить достаточно здравого смысла.
Ты говоришь, что любишь меня.
Но любовь — это не попытка переделать человека в того, кого тебе удобнее любить.
Любовь — это принять, что человек устроен иначе, чем ты. И не пытаться это исправить.
Ты не любила меня, Маргарет.
Ты любила идею меня. Безопасную. Контролируемую. Ту, которой можно было восхищаться издалека.
А когда я попыталась подойти ближе — ты отшатнулась.
И назвала это моей виной.
Не пиши больше. Я не хочу получать твои письма. Я не хочу читать, как ты объясняешь мне мою жизнь. Я не хочу твоих извинений — потому что ты будешь извиняться за форму, а не за суть.
Ты никогда не поймёшь, в чём была суть.
Прощай.
И.»
Я положил листок на стол.
Долго смотрел на него.
Потом снова взял. Перечитал — медленно, слово за словом.