В первый раз я читал быстро, потому что ждал удара, чего-то непоправимого. Во второй раз — медленно, пытаясь увидеть то, что между строк.
И увидел.
Это не было письмо ненависти. Это было письмо боли — той боли, которая притворяется злостью, потому что иначе не вынести.
Она писала про Бланш Ингрэм в дневнике: «просто сумма своих достоинств, а не человек». Теперь она говорила то же самое про Маргарет — почти теми же словами. Только в дневнике это было наблюдение, за которым чувствовалась грусть. Здесь — оружие.
Она знала, куда бить. Знала именно потому, что любила.
И ещё одно. Дневник она писала для себя — спрашивала, сомневалась, не знала ответов. Это письмо она писала для Маргарет — и в нём не было ни одного вопроса. Только утверждения. Только приговоры.
Как будто в тот момент она точно знала всё.
Или как будто в тот момент боль была сильнее её самой.
Я перевернул листок. С обратной стороны — ещё что-то. Мелкий почерк, в самом углу, почти не различимый. Я поднёс бумагу ближе к свече.
Стихотворение. Или осколок стихотворения — четыре строчки, без названия, без даты.
Ты научила видеть свет — и отняла его.
Ты научила верить в дом — где нет меня.
Твоя любовь — как милостыня: подашь, когда удобно,
А я стою с протянутой рукой, просящей зря.
Под строчками — слово, наполовину стёртое, будто она провела по нему ладонью, пока чернила ещё не высохли.
Я вгляделся. Разобрал по оставшимся буквам: сожги.
Она не сожгла.
Я сложил письмо — осторожно, по сгибам, которые уже были на бумаге. Положил рядом с письмом Стэнхоупа.
Они лежали теперь рядом на столе: два письма, два голоса. Один — мужа, который три года смотрел, как его жена умирает от молчания. Другой — женщины, которая молчала, потому что больше не могла говорить, не раня.
Стэнхоуп писал: есть ещё одна смерть, которую Изабелла оставила после себя.
Изабелла писала: не пиши больше.
Кто был прав?
Я думал об этом долго. За окном ветер стих. Свечи догорели до половины.
Потом взял блокнот. Долго смотрел на чистую страницу.
Написал: «Стэнхоуп прав».
Пауза.
Написал ниже: «Стэнхоуп не прав».
Смотрел на обе строчки. Не зачеркнул ни одну.
Потом, отдельно, немного в стороне: «Это не то письмо, которое она хотела написать. Это то письмо, которое она написала вместо него».
Отложил перо.
Сложил оба письма обратно в конверт. Положил его на стопку тетрадей.
Сел в кресло у камина — не в то, что было у окна, а в деревянное, с прямой спинкой, которое я придвинул к огню несколько дней назад.
Смотрел на пламя и думал.
О Маргарет, которая приходила сюда три дня назад — живая, тёплая, с мокрым плащом и саквояжем в руке. Которая рассказывала об Изабелле часами — с такими подробностями, так живо, будто всё это было вчера. Которая плакала в гостевой комнате ночью, а утром исчезла, оставив записку.
Которая умерла год назад.
Хозяин говорил: «Никакой Маргарет Стэнхоуп я не видел».
Я разговаривал с ней три часа. Записывал её слова. Наливал чай. Показывал комнату наверху.
Она была.
Я встал. Поднялся на второй этаж. Дошёл до гостевой спальни. Дверь была закрыта. Я открыл её.
Комната была такой, как я её оставил: кровать заправлена, подушка взбита, окно затворено. Никаких следов.
Я подошёл к кровати. Провёл ладонью по простыне.
Холодная.
Совсем холодная — как будто никто не спал здесь месяцами.
Я сел на край кровати. Достал из кармана записку, которую нашёл на подушке три дня назад.
«Простите, что ушла, не попрощавшись. Я не могу оставаться здесь дольше. Слишком больно. Слишком много её. Спасибо, что выслушали. Спасибо, что не сочли меня сумасшедшей. Если найдёте что-то — что-то, что объяснит, куда она ушла — напишите мне, пожалуйста. Адрес: миссис Маргарет Стэнхоуп, Блумсбери, Лондон, дом 14 по Тавистокской улице. Я буду ждать. — М.»
Я перечитал адрес.