Потом сложил записку обратно в карман.
Спустился в библиотеку. Сел за стол. Открыл блокнот на той странице, где записывал рассказы Маргарет.
Три часа разговора. Страница за страницей. Мой почерк. Мои слова.
Изабелла в тринадцать, читающая Байрона в саду и плачущая над «Шильонским узником».
Изабелла в пятнадцать, защищающая служанку.
Изабелла в восемнадцать, стоящая под дождём в Гайд-парке с закрытыми глазами.
«Чувствую. Просто чувствую».
Каждая история звучала правдиво. Слишком правдиво.
Как будто кто-то, кто знал Изабеллу лучше всех, рассказывал мне о ней.
Или как будто я сам придумывал то, что хотел услышать.
Я захлопнул блокнот.
Положил обе руки на стол — ладонями вниз, пальцы расставлены. Они дрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно.
Я сжал их в кулаки. Разжал. Ещё раз.
Посмотрел на стопку тетрадей. Шесть кожаных переплётов. Третья сверху — май 1864-го. Месяц смерти бабушки.
Я всё ещё не открыл её.
Взял в руки. Подержал. Положил обратно.
Встал. Подошёл к окну. За стеклом — темнота. Моё отражение смотрело в ответ: бледное лицо, тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы.
Я выглядел так, как выглядят люди, которые давно не спят. Или которые не уверены, спят они сейчас или нет.
Я отвернулся от окна.
Вернулся к столу.
Взял третью тетрадь.
Глава 10
Третья тетрадь открылась с той особенной покорностью, которая бывает у вещей, которые долго ждали. Переплёт был мягче двух предыдущих, кожа потёрта по краям — не от небрежности, а от частого прикосновения, от того, что её много раз брали в руки и клали обратно, не открывая. Я поставил свечу поближе, открыл блокнот на чистой странице и написал сверху: Дневники. Третья тетрадь. Май 1864.
Март и апрель отсутствовали. Два месяца — после той короткой февральской записи про сожжённые строки — и сразу май. Я уже привык к этим провалам, научился читать их как часть текста: молчание здесь было таким же информативным, как слова, только иначе устроенным. Юрист знает, что свидетель, который пропускает целый период в показаниях, пропускает его не случайно.
Я начал читать.
3 мая, 1864
Разобрала комнату. Мать попросила не трогать несколько вещей — я отложила их отдельно. Доктор прислал счёт. Надо будет написать нотариусу относительно бумаг, которые оставались у него с прошлого года. Погода сносная, хотя по утрам холодно.
7 мая, 1864
Викарий заходил. Сказал правильные слова. Я тоже сказала правильные слова. Мы оба были довольны собой. Мать лучше. Крыша в западном крыле опять течёт — надо послать за кровельщиком.
14 мая, 1864
Кровельщик не пришёл. Написала снова. Перебирала бумаги в западном крыле — нашла счета за 1847 год и несколько писем, которые я не стала читать. Сожгла.
23 мая, 1864
Не знаю, зачем пишу. Нечего писать.
* * *
Я закрыл тетрадь.
Четыре записи за целый месяц. Крыша в западном крыле. Счёт от доктора. Нотариус. Один визит викария, после которого оба остались довольны собой — фраза, в которой насмешка была столь тихой, что её можно было и не заметить. И в конце, отдельно от всего прочего, как камень, брошенный в стоячую воду: Не знаю, зачем пишу. Нечего писать.
Это было то же самое молчание, что и между сентябрём и январём, между февралём и маем — только теперь молчание заполняло не пустые страницы, а сами записи. Она писала, и в том, что она писала, не было ничего. Кровельщик. Бумаги за 1847 год. Правильные слова, сказанные в правильном порядке.
Я открыл блокнот. Написал: Май 1864. Язык записей изменился. Дистанция. Остановился. Перечитал январские записи — о Мёрдоке, о книге стихов, о матери, которая плакала на кухне, пока Изабелла стояла за дверью и не входила. Тот январский голос был живым — осторожным, но живым, способным к наблюдению, к иронии, к тому особенному виду честности, который даётся только в записях, которые не предназначены никому.