Майский голос был другим. Не убитым — просто отсутствующим. Как будто тот, кто писал, не считал нужным присутствовать в собственных словах.
Я снова взял третью тетрадь. Перелистал её всю — медленно, страницу за страницей. За маем шёл июнь, тоже скудный: несколько хозяйственных записей, одна короткая фраза о книге, которую она начала и бросила. Июль — почти пусто. Август — две записи подряд, обе про погоду.
Человек, который в сентябре 1863-го писал почти каждый день — быстро, неровно, с карандашными поправками и вопросами на полях, — к осени 1864-го уменьшился до нескольких строк в месяц. Не пересох, нет. Просто ушёл куда-то вглубь, туда, куда дневник уже не доставал.
Я положил тетрадь и некоторое время сидел неподвижно, глядя на стопку оставшихся — четвёртую, пятую, шестую. Они ждали. Но что-то удерживало меня от того, чтобы взять следующую немедленно — то же чувство, которое возникает в середине судебного дела, когда понимаешь, что недостаёт какого-то документа. Не финального, не решающего — просто одного, без которого картина остаётся неполной. Показания есть. Факты есть. Но живого голоса — того голоса, которым она говорила в январе, — в дневнике больше не было. Он ушёл куда-то. И если он ушёл — значит, он был где-то ещё.
Юрист знает: молчание в одном месте — это всегда речь в другом.
Я встал и пошёл осматривать библиотеку заново.
* * *
Я осматривал библиотеку методично, как осматривают место, которое уже знаешь, но знаешь недостаточно хорошо. Полки я прошёл ещё в первый день — выборочно, без системы, останавливаясь там, где что-то привлекало внимание. Теперь я шёл иначе: слева направо, снизу вверх, не пропуская ни одного корешка.
Художественная литература — в основном английская, с несколькими французскими томами и одним немецким — занимала три нижних полки у восточной стены. Философия и естественные науки — повыше. Хозяйственные книги в переплётах цвета сухой горчицы — на отдельной, дальней полке, куда не добирался свет от окна. Я осмотрел их все, убедился, что ничего нового нет, и перешёл к письменному столу.
Боковые ящики я уже изучал раньше, но не до конца — там была мешанина из обрывков бумаги, использованных перьев, засохших чернильниц. Я выложил всё на стол, разобрал аккуратно. Ничего примечательного: счета, несколько нераспечатанных писем — я вскрыл их, убедился, что это деловая корреспонденция, — сломанный брегет без крышки.
Я уже собирался перейти к шкафу у дальней стены, когда заметил папку.
Она лежала на нижней полке стеллажа, между хозяйственными книгами и томом Блэкстона по юриспруденции — места, которые не имели между собой ничего общего. Обычная картонная папка с тесёмками, потёртая по углам, без подписи на обложке. Среди счетов и правовых справочников она выглядела так, словно её положили сюда второпях, не подумав, или намеренно — между вещами, которые никто не будет листать без нужды.
Я взял папку. Развязал тесёмки.
Внутри были рукописные листы — много, несколько десятков, исписанных с обеих сторон, местами с поправками и зачёркнутыми строфами. Тот же почерк, что в дневниках, но другой — стремительный там, где дневники были обдуманными, менее аккуратный, без стараний. Почерк человека, который писал быстро, потому что не успевал за тем, что хотел сказать.
На первой странице, вверху, без заглавия — просто начало:
«Агнес всегда знала, что делать с людьми. Клара — только что думать о них».
Я открыл блокнот. Написал: Незаконченная рукопись. Художественный текст. Предположительно авторства И.Т. Отложить, вернуться позже.
Потом я взял листы и пошёл к столу.
* * *
Рукопись начиналась просто — проще, чем я ожидал от человека, чьи пометки на полях Бронте были отточены до афоризма. Никакого вступления, никакой экспозиции в привычном смысле: две сестры, поместье, осень. Агнес устраивает приём. Клара сидит у окна и смотрит на гостей с тем выражением, которое Изабелла описывала в три слова: видит слишком много.
Агнес в рукописи была живой — тёплой, умеющей быть удобной, с той особенной лёгкостью в обращении с людьми, которая не требует усилий именно потому, что давно стала привычкой. Гости любили её. Она знала, кому улыбнуться первому, когда замолчать, когда вставить нужное слово. Изабелла писала её без иронии — скорее с тем сдержанным восхищением, которое испытывают к умению, которым сами не владеют.