Я ищу что-то. Какой-то том, какое-то дело. Важное. Срочное. Я точно знал, что искал, секунду назад знал — но теперь забыл. Я перебираю корешки книг, читаю названия: «Дело Торнфилд», «Дело Торнфилд», «Дело Торнфилд». Все книги одинаковые. Я вытаскиваю одну, открываю — внутри пусто. Белые страницы. Я беру другую — тоже пустая. Третью, четвёртую, пятую — все пустые.
Нет, не совсем пустые. На каждой странице, в самом центре, одно слово. Чернилами, моим почерком: «Виноват». Я листаю дальше — «Виноват», «Виноват», «Виноват». Сотни страниц, одно и то же слово. Я захлопываю книгу, швыряю её на пол. Беру следующую — там то же самое. И в следующей. И в следующей. Все книги в библиотеке, все юридические тома, все дела — заполнены одним словом. «Виноват».
Я слышу шаги. Оборачиваюсь. Из темноты между стеллажами выходит мистер Холлоуэй. Он идёт медленно, руки за спиной, как всегда, когда обдумывает что-то серьёзное. Но лицо его странно неподвижно. Я понимаю — он не моргает. Совсем. Глаза широко открыты, взгляд пустой.
— Грейвс, — говорит он, и голос звучит как эхо в колодце, — вы ведь помните, почему стали юристом? Я пытаюсь вспомнить. Конечно, помню. Чтобы... чтобы найти истину. Чтобы восстановить справедливость. Чтобы опираться на факты, не на чувства. Потому что чувства — это хаос. Чувства — это то, от чего нужно убежать.
— Нет, — говорю я вслух. — Я стал юристом, потому что хотел помогать людям.
Холлоуэй качает головой. Медленно. Как маятник.
— Вы стали юристом, — произносит он, — потому что боялись. Вы выбрали профессию, где всё можно измерить, взвесить, доказать. Где нет места неопределённости. Где каждое дело имеет решение. Но правда в том, Грейвс, что не каждое дело имеет решение. Некоторые дела — это просто зеркала. Вы смотрите в них, и они показывают то, от чего вы бежали всю жизнь.
Стеллажи начинают двигаться. Не падать — именно двигаться, плавно, бесшумно, как стены в механизме. Они сдвигаются, сужая пространство. Библиотека становится коридором. Узким, длинным. Книги исчезают. Остаются только голые деревянные стены, и они продолжают сближаться.
Я иду вперёд. Коридор темнеет. Холлоуэй идёт за мной — я слышу его шаги, ровные, мерные, как тиканье часов. Стены всё ближе. Я уже задеваю их плечами. Ещё ближе. Я поворачиваюсь боком, протискиваюсь. Дерево скрипит. Стены давят. Я едва дышу.
И вдруг коридор раскрывается. Я выхожу в огромный зал. Пустой. Только в центре — стол. Длинный, покрытый зелёным сукном, как в зале суда. И за столом сидят люди. Много людей. Я присматриваюсь — нет, не много. Пять. Пять фигур в одинаковых тёмных костюмах. Они сидят неподвижно, руки сложены перед собой, лица в тени.
— Мистер Грейвс, — говорит один из них. Голос мой. — Прошу занять место.
Я подхожу. Передо мной — пустой стул. Я сажусь. И только теперь вижу их лица.
Это я. Все пятеро. Разного возраста — один молодой, студент, каким я был в университете; один мой возраст; один старше, с сединой; один совсем старый, ссутуленный; один — странно размытый, будто его лицо постоянно меняется, и я не могу его разглядеть.
— Слушается дело Эдмунда Грейвса, — произносит старший. — Обвинение: самообман. Сокрытие улик. Отказ признать очевидное.
— Я не понимаю, — говорю я. — Какое дело? Какие улики?
Молодой я усмехается.
— Ты прекрасно понимаешь. Ты всю жизнь изучал дела других людей. Копался в их мотивах, в их ложь, в их страхах. Но своё дело никогда не открывал. Никогда не спрашивал: а что со мной не так? Почему я не могу спать без свечи? Почему избегаю зеркал в тёмных комнатах? Почему выбрал профессию, где можно спрятаться за параграфами и прецедентами?
Я молчу. Потому что он прав. Я действительно сплю со свечой. С детства. Говорил себе — привычка, не более. Но правда в том, что боюсь темноты. Не той темноты, что снаружи. Той, что внутри.
Размытый я наклоняется вперёд. Лицо его колеблется, как отражение в воде.
— Знаешь, чего ты боишься больше всего? — шепчет он. — Не смерти. Не боли. Не одиночества. Ты боишься, что однажды проснёшься и не узнаешь себя в зеркале. Что посмотришь на своё отражение и подумаешь: кто это? Это не я. Я другой. Я был другим. Когда я стал таким?