Клара была другой. Клара видела, как гость у окна скучает, но делает вид, что нет. Видела, как хозяйка приёма говорит правильные вещи не потому, что думает их, а потому что давно знает, какие вещи правильные. Видела зазоры между тем, что люди говорят, и тем, что они чувствуют — и не умела притвориться, что зазоров нет. Это делало её неудобной. Люди чувствовали, что она видит, и сторонились не из враждебности — просто рядом с ней было труднее казаться теми, кем они хотели казаться.
Я читал медленно. За окном шёл мелкий дождь — тот невидимый шотландский дождь, который скорее угадываешь по звуку, чем видишь. Камин разгорался ровно, без треска. Я поднял свечу поближе к листам.
В какой-то момент я поднял взгляд и обнаружил, что сижу не в деревянном стуле, который придвинул к столу, а в кресле у окна. Её кресле. Перехода я не помнил.
* * *
Эпизод со смертью бабушки Клары начинался без предупреждения, в середине главы, между двумя обычными сценами — как будто Изабелла не хотела давать ему особого веса, не хотела, чтобы было видно, что она готовилась к этим страницам. Просто: в доме умерла старая женщина. Слуги ходят тихо. В комнате пахнет лекарствами и лавандой.
Но потом Изабелла давала Кларе то, чего не позволяла себе в дневнике.
Клара стоит в комнате, где только что умерла бабушка, и думает не о горе — о злости. О той давней, никуда не девшейся злости, которая не растворилась от смерти, потому что смерть не меняет того, что было между людьми при жизни, — только делает это неизменяемым навсегда. Бабушка больше не скажет ничего обидного. Но она и не скажет ничего другого. Возможность исчезла вместе с человеком.
«Я злилась на неё, — думала Клара, стоя у окна, пока Агнес плакала в другой комнате так искренне и так правильно, — и злость не стала меньше от того, что её теперь некуда направить. Она просто осталась — тёплая, живая, бессмысленная. Как огонь в пустом камине».
Дальше Изабелла давала Кларе ещё одно — то, что в дневнике она обозначила одной фразой и тут же убрала за хозяйственные записи: облегчение. Клара чувствует облегчение и не может решить, стыдиться этого или нет. Ей легче. Дом стал другим. Воздух другим. И она не знает, радоваться ли этой лёгкости или именно она и есть самое стыдное, что с ней случалось.
«Агнес умеет горевать правильно, — писала Изабелла. — Клара только умеет чувствовать то, что чувствует, и не знает, как это соотносится с тем, что положено».
И потом — самое тихое и самое настоящее: Клара думает о разговоре, которого не было. О том, что она хотела спросить у бабушки — не о болезнях, не о симптомах, не о том, что положено спрашивать у умирающих родственников. Она хотела спросить: вы когда-нибудь были одиноки по-настоящему? Не так, как бывают одиноки люди в комнате без других людей. А так, как бывают одиноки среди людей, которые тебя знают и не понимают? Не спросила. Теперь не спросит никогда.
Я читал этот абзац дважды. Потом перевернул страницу. Потом вернулся и перечитал снова.
* * *
Я положил рукопись. Встал. Дошёл до стола, где лежали дневники, и взял третью тетрадь — майскую. Открыл на записи от третьего числа. Перечитал её медленно, как перечитывают документ, в котором подозревают подделку — ища не то, что написано, а то, что скрыто в выборе слов.
Разобрала комнату. Мать попросила не трогать несколько вещей.
В январе она написала: мать плакала на кухне. Думала, я не слышу. Я слышала. Не вошла. В феврале: написала три строчки и сожгла. Не потому что плохо написала. Потому что хорошо. В мае: крыша. Нотариус. Кровельщик.
Я вернулся к рукописи. Нашёл абзац про Клару у окна, про злость, которой некуда деваться, про разговор, которого не было. Положил оба текста рядом на стол — тетрадь и листы рукописи — и некоторое время смотрел на них, не читая. Просто смотрел.
В дневнике был один и тот же май 1864-го — сухой, хозяйственный, закрытый. В рукописи — тот же май, только через Клару: с горем, со злостью, с облегчением, со стыдом за облегчение, с вопросом, который остался незаданным. Всё то, что Изабелла не написала от первого лица, она написала от третьего — и разница между этими двумя текстами была устроена ровно так, как бывает устроена разница между тем, что человек говорит на суде, и тем, что он думает, пока говорит.