Старый я кивает.
— Ты превратился в того, кем не хотел быть. Холодным. Рациональным. Правильным. Ты построил себя, как строят дом — по чертежам, по правилам. Но дома трескаются, Эдмунд. Все дома рано или поздно дают трещины. И тогда становится видно, что внутри. А внутри у тебя — пустота.
Я встаю. Хочу уйти. Но дверей нет. Зал замкнут.
— Сядьте, мистер Грейвс, — говорит средний я, тот, что моего возраста. — Приговор ещё не вынесен.
— Какой приговор? — кричу я. — Это бред! Это просто сон!
Все пятеро смотрят на меня. Молча. И потом, одновременно, медленно поднимают руки и показывают на что-то за моей спиной.
Я оборачиваюсь.
Там зеркало. Огромное, во всю стену. Я вижу своё отражение — стою спиной к столу, лицо бледное, испуганное. И вижу пятерых за столом. Но в зеркале они не сидят. Они стоят. Все пятеро встали и идут ко мне. Медленно. Неотвратимо.
Я оборачиваюсь — за столом никого нет. Пусто.
Смотрю в зеркало — они всё ближе. Руки протянуты. Лица серьёзны.
Они проходят сквозь стекло.
Бесшумно. Как дым. Пять версий меня выходят из зеркала и окружают меня. Я чувствую холод. Они не касаются меня, но я чувствую их присутствие — густое, тяжёлое, как вода. Они стоят вокруг, смотрят.
— Ты думал, мы разные? — спрашивает один.
— Мы всегда были вместе, — говорит другой.
— Просто ты не хотел нас видеть, — третий.
— Но теперь пришло время, — четвёртый.
— Пора собраться, — пятый.
Они делают шаг ближе. Ещё один. Я не могу двигаться. Они сливаются со мной — один за другим, как тени, как холодный воздух. Я чувствую, как они входят в меня, заполняют пустоты, которые я старательно игнорировал всю жизнь. Молодой я, полный сомнений. Старый я, полный сожалений. Тот, что боится. Тот, что злится. Тот, что не знает, кто он.
Все они — внутри. Всегда были. Я просто притворялся, что меня одного достаточно.
Я открываю глаза.
Комната в постоялом дворе. Темнота. Тяжёлое дыхание. Я лежу на спине, смотрю в потолок. Сердце колотится. Руки дрожат.
Сон. Всего лишь сон.
Я сажусь, опускаю ноги на пол. Холодные доски. Я провожу ладонями по лицу, пытаясь прийти в себя. Пальцы влажные от пота.
И тут я замечаю: в комнате пахнет чем-то странным. Не плесенью, не сыростью. Чем-то другим. Знакомым. Я принюхиваюсь — и узнаю. Это запах библиотеки конторы «Холлоуэй и сыновья». Старая бумага, кожаные переплёты, чернила.
Но библиотека в Эдинбурге. За сотни миль отсюда.
Я встаю, подхожу к окну. Луна светит тускло. Деревня спит. Всё тихо.
Я оборачиваюсь — и вижу на полу, у кровати, книгу. Я не клал туда книгу. Я точно помню — пол был пуст, когда я ложился.
Подхожу ближе. Поднимаю. Это «Удольфо» — та самая, что я читал в карете. Но я оставил её в саквояже.
Открываю наугад. На странице, посередине текста Радклиф, вписано одно слово. Чернилами. Моим почерком.
«Виноват».
Я захлопываю книгу. Руки трясутся.
Сон. Это всё ещё сон. Я сплю. Я сейчас проснусь по-настоящему.
Но я не сплю.
И книга — настоящая.
И слово — моё.
Глава 2
Утро пришло серым и неохотным, словно само солнце не желало освещать эту проклятую деревню. Я проснулся с ощущением, будто не спал вовсе — голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус, а тело ломило так, словно меня всю ночь трясло и выкручивало. Когда я попытался приподняться на локте, комната качнулась, и меня захлестнула волна тошноты.
Я едва успел дотянуться до ночного горшка. Когда приступ отпустил, я рухнул обратно на кровать, покрытый липким потом. Температура. У меня определённо была температура — жар в висках, дрожь в конечностях, та особенная слабость, что приходит вместе с лихорадкой.
Пищевое отравление, подумал я мутно. Проклятые бараньи потроха.
Детали ночного кошмара ускользали, растворялись, как дым. Оставалось только смутное чувство тревоги и ощущение в теле — будто я провёл всю ночь не в постели, а где-то ещё, делая нечто изнурительное. Помню библиотеку, зеркала, кого-то, кто говорил моим голосом. Я потёр лицо ладонями — пальцы были холодными, хотя кожа пылала.