Книга.
Я резко повернулся к тумбочке. «Удольфо» лежала там, где я её оставил. Нет — не там. Вчера я оставил её в саквояже. Утром она лежала на полу. Теперь — на тумбочке.
С бешено стучащим сердцем я потянулся к ней. Открыл наугад. Чистая страница. Текст Радклиф, и ничего больше. Я полистал дальше — всё чисто, никаких следов чернил. Никакого вписанного слова.
Облегчение длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести взгляд.
На комоде лежал листок бумаги. Сложенный вдвое. Я точно знал, что не оставлял там никаких бумаг.
Превозмогая слабость, я встал. Ноги подкашивались. Взял листок, развернул. Это была страница из моего блокнота — того, что я всегда носил для записей по делу. Страница была исписана моим почерком. Плотно, без полей, строчка за строчкой.
Но я не помнил, чтобы писал это.
«Они не ушли. Все пятеро. Молодой ещё помнит, каким я был до того, как научился прятаться. Старый знает... [неразборчиво] ...средний — это я сейчас, но настоящий. Без масок. Злой — тот, кого я боюсь. Размытый — это [зачёркнуто] — я не знаю. Время в зеркалах работает иначе.
Торнфилд. Нужно ехать в Торнфилд. Там ответы. Изабелла знала — вот почему она менялась. Нельзя считать осколки. Но уже поздно. Я посчитал. Пять. Всегда пять.
Если я не вернусь — я пошёл туда по своей воле. Никто не заставлял.»
Записка выпала из моих пальцев.
Почерк был мой. Я знал каждый завиток, каждый наклон букв. Годы заполнения юридических документов не дают ошибиться в таком. И всё же я не помнил ни одной секунды, когда мог это написать.
Слабость навалилась с новой силой. Я добрёл до кровати и лёг. Лихорадка. Это просто лихорадка. Она может вызывать галлюцинации, странные поступки, потерю памяти. Я мог встать ночью в бреду, написать эту чепуху и вернуться в постель, ничего не помня.
Но не объясняло одного: почему слова в записке казались правдой.
Дверь скрипнула. На пороге стоял хозяин постоялого двора — в той же самой одежде, что и вчера вечером, словно вовсе не ложился. Он смотрел на меня с выражением, которое я не сразу опознал. Не сочувствие. Скорее — изучение. Так смотрят на вещь, которую не вполне понимают.
— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он, не переступая порога. Стоял на границе коридора и комнаты, будто невидимая черта не позволяла войти без разрешения.
— Отвратительно. Это ваш ужин. Я отравился.
Хозяин медленно покачал головой.
— Вряд ли, сэр. Я ел то же самое. Нет, это не еда.
— Тогда что?
Он помедлил. Потом прошёл несколько шагов в комнату — осторожно, словно ступая по тонкому льду — и остановился у края кровати. Взгляд его скользнул к зеркалу над комодом и тут же отдёрнулся.
— Вы кричали этой ночью, сэр. Часа три подряд, если не больше. Начали около полуночи. Сначала я подумал — дурной сон. Но потом слова стали различимыми. Вы повторяли одно и то же. «Виноват. Все пятеро». И ещё что-то про зеркала.
— Почему вы не разбудили меня?
Его лицо изменилось. Впервые за всё наше знакомство он выглядел искренне испуганным — не настороженным, а именно испуганным, как ребёнок, столкнувшийся с чем-то, что не поддаётся объяснению.
— Потому что нельзя, сэр. Когда я приложил ухо к двери... — он осёкся, провёл рукой по бороде. — Мне показалось, что в комнате несколько голосов. Все ваши. Но разные. Один совсем молодой, почти мальчишеский. Другой старческий. Третий... третий будто не человеческий вовсе. Низкий, гулкий, как из колодца.
В висках стучало. Тело горело.
— Когда человек кричит так, как кричали вы, — продолжил хозяин тихо, — это значит, что с ним говорят. Или через него. И если его разбудить в этот момент... те, кто был внутри, останутся. А тот, кем он был, может не вернуться.
— Абсурд, — отрезал я, хотя голос прозвучал неубедительно даже для моих собственных ушей.
— Отдыхайте, сэр. Принесу воды и сухарей. — Он уже отступал к двери, но на пороге задержался. Снял руку с косяка, вложил обратно. Будто хотел ещё что-то сказать и передумал. — Кстати, сэр. Я тут подумал об архивах. В подвале есть кое-что, что оставил предыдущий хозяин. Он был увлечён историей Торнфилдов. Собирал всё, что мог найти. Принесу вам, чтобы скоротать время.