— Да. Принесите.
Он вышел. Я повернулся к окну. Серое небо, серый дождь, серые камни. Инвермор выглядел так, словно его нарисовали карандашом, а потом намочили.
Хозяин вернулся быстро — слишком быстро для человека, которому надо было спуститься в подвал и найти там что-то среди старого хлама. Поставил на кровать деревянный ящик, вручил мне поднос с водой и сухарями и вышел без лишних слов, осторожно притворив дверь.
Я перебирал бумаги методично, несмотря на то что буквы плыли перед глазами. Старые газетные вырезки, выцветшие, хрупкие на ощупь, некоторые надорваны по краям так, словно их вытащили в спешке. Кто-то — тот самый предыдущий хозяин — делал пометки на полях карандашом, мелким нервным почерком, иногда только вопросительный знак, иногда целое слово: «неверно», «ложь», «кто видел?»
Смерть леди Элеонор Торнфилд в 1867 году. Официальная версия — самоубийство. Статья в «Инвернесском вестнике» была краткой, почти скомканной: несчастная женщина, тяжёлый нрав, одиночество после смерти мужа. Рядом карандашом: «врач Хэтчер не осматривал тело лично. Кто подписал свидетельство?»
Исчезновение Томаса Холлиса, семи лет, три года назад. Мальчик пропал на болоте. Тело не нашли. В заметке упоминалось, что видели его вместе с мисс Изабеллой в тот день — она якобы гуляла у трясины. Мать мальчика обвиняла её публично, на ступенях церкви. Викарий призвал к спокойствию. Дело закрыли как несчастный случай.
И, наконец — леди Маргарет Торнфилд. Бабка Изабеллы.
Это дело было представлено двумя вырезками — явно из разных изданий, с промежутком в несколько месяцев. Первая была датирована маем 1864 года: скупое сообщение о том, что леди Маргарет найдена мёртвой в своих покоях в поместье Торнфилд. Смерть объяснялась болезнью — «нервическим расстройством, давно подтачивавшим здоровье покойной». Подробностей не приводилось.
Вторая вырезка, из другой газеты, была погрубее — листок из какого-то местного бюллетеня, почти бульварного толка. Там говорилось другое. Что служанка, обнаружившая тело, сбежала из Инвермора в тот же день и больше не вернулась. Что доктор Хэтчер-старший, осматривавший покойную, запил немедленно после и слёг с нервной горячкой. Что нашли её в определённом состоянии, которое газета описывала уклончиво — «несовместимом с предположением о естественной смерти». Ни слова о том, каком именно.
На полях предыдущий хозяин написал: «Говорят — глаза. Никто не подтвердил. Никто не опроверг.»
Я перечитал это трижды. Потом отложил листок и некоторое время смотрел в потолок. Жар пульсировал в висках. Три поколения женщин в одном поместье — и все трое закончили так, что об этом неудобно писать прямо в газете. Возможно, это ничего не значило. Возможно, семья была просто несчастлива, а несчастье, если долго живёт в одном доме, начинает казаться закономерностью.
Я занёс основные факты в блокнот, стараясь держаться за факты, как за поручень в качающемся вагоне. Юридические документы. Даты. Имена. Только то, что можно проверить.
«Говорят — глаза», — вертелось в голове само собой.
Я потянулся к колокольчику на тумбочке — рука дрожала так, что звон получился слабым, почти жалобным. Но хозяин явился быстро.
— Мне нужен врач. Температура не спадает.
Хозяин поджал губы.
— Ближайший доктор в Глазго, сэр. Четыре дня пути. У нас только старая Эмма — знахарка, живёт на окраине у ручья. Половина деревни считает её колдуньей, другая — просто сварливой старухой. Но от лихорадки травы знает. Моя покойная мать к ней ходила.
— Пригласите её, — сказал я. — Хуже мне уже не будет.
Хозяин кивнул и вышел. Я закрыл глаза. Подождал, пока прекратится головокружение.
Шаги на лестнице были медленными, с паузами после каждой ступени. Потом дверь распахнулась, впустив запах трав, дыма и чего-то кисловатого.
В комнату вошла старуха. Она была крошечной, сгорбленной, опиралась на грубо вырезанную палку. Лицо изборождено морщинами так густо, что казалось — кто-то много лет складывал и разворачивал один и тот же лист бумаги по одним линиям. Глаза, впрочем, были ясными. Тёмными, острыми, цепкими. Они окинули меня одним быстрым взглядом — оценивающим и не слишком сочувственным.