— Значит, вот наш страдалец, — произнесла она голосом скрипучим, но неожиданно сильным. — Лежит, бледный как простыня. Ну что ж, посмотрим.
Хозяин помог ей добраться до стула у кровати. Она опустилась на него с тяжёлым вздохом, поставила палку между коленей, уставилась на меня так пристально, что мне стало не по себе.
— Как вас зовут, матушка?
— Эмма. Просто Эмма. Не миссис, не мэм. Фамилию не помню, да и не было у меня её толком никогда. — Она фыркнула. — А вас как величать?
— Эдмунд Грейвс. Юрист из Эдинбурга.
— Юрист. — Она качнула головой. — Книжный человек. Ну-ну. Высуньте язык.
Я послушно выполнил указание. Эмма придвинулась ближе, пощупала мой лоб тыльной стороной ладони — кожа у неё была сухой и горячей, как кора дерева на солнце.
— Лихорадка, это точно. Желудок тоже. Что ели вчера?
— Бараньи потроха.
— А-а. — Эмма кивнула так, словно это объясняло всё. — Городской желудок, привык к мягкой пище. Ничего страшного, пройдёт. Дам вам отвар, успокоит нутро.
Она порылась в холщовой сумке, достала несколько узелков с сушёными травами. Пока она их разворачивала и щипала листья в кружку, я решил воспользоваться моментом.
— Эмма, вы давно живёте в Инверморе?
— Всю жизнь, батюшка. Родилась тут, помру тут. Годков мне... восемьдесят семь? Или восемьдесят девять? Что-то я запуталась. Иногда помню, что было семьдесят лет назад, как вчера, а что вчера было — не помню совсем.
— Значит, вы знали семью Торнфилд?
Руки её замерли на мгновение, потом продолжили работу. Она бросила мне быстрый взгляд из-под нависших бровей.
— Знала. А что вам до них?
— Я приехал установить законного наследника поместья после исчезновения мисс Изабеллы.
— Исчезновения... — Эмма усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. — Громкое слово. Ушла она. В болото ушла и не вернулась. Дура, вот кто она была.
— Почему вы так говорите?
— Потому что правду говорю. — Она залила травы кипятком и размешала ложкой. — Изабелла Торнфилд была девица умная, это да. Читать и писать умела лучше многих мужчин. Но вот беда — слишком умная. Слишком много книжек всяких читала, романов дурацких про призраков и проклятия. Вот и довела себя до белого каления всеми этими фантазиями. Книжная девица. Слишком много читала, слишком мало жила.
Эмма протянула мне кружку. Я сделал осторожный глоток — горячо, горько, но терпимо.
— А её мать? Леди Элеонор?
— Ту я меньше знала. Повесилась, бедняжка. Говорили — от тоски, от одиночества. Хотя... — Эмма на секунду остановилась, что-то перебирая в памяти. Потом махнула рукой. — Не моё дело.
— «Хотя» — что?
Она посмотрела на меня с лёгким раздражением, как смотрят на ребёнка, который спрашивает очевидное.
— Истерия, батюшка, это модное словечко, которым врачи называют любую женщину, что им не нравится. Скажет женщина что-то не то, заплачет не вовремя — всё, истеричка. Надо её лечить лауданумом и холодными ваннами. Я сама видела леди Элеонор за год до смерти — вполне нормальная была женщина. Тихая, грустная, но нормальная. А потом вдруг — хлоп, и сошла с ума, и повесилась. Удобно, правда?
— Вы думаете, ей помогли?
— Я ничего не думаю, сэр. Я просто говорю, что не всегда то, что пишут в газетах, правда. — Она провела ладонью по колену. — Пейте отвар. До дна.
— А мальчик? Томас Холлис?
Лицо Эммы потемнело.
— Утонул в болоте, вот и всё. Заблудился, провалился в трясину. Бывает такое. Особенно с детьми — любопытные, лезут куда не надо.
— Его мать обвиняла Изабеллу...
— Джейн Холлис была хорошая женщина, но горе сломило её. Когда теряешь ребёнка, ищешь виноватого. Проще обвинить кого-то, чем смириться с тем, что это просто несчастный случай и никто не виноват. Изабелла подходила идеально — странная, замкнутая, из нехорошего рода. К тому же её видели у болота в тот день.
— И как вела себя Изабелла после этого?
Эмма нахмурилась.
— Стала ещё более замкнутой. Перестала в деревню выходить совсем. Свечи целыми коробками заказывала. — Старуха пожала плечами. — Зачем столько свечей одному человеку — непонятно. Но не наше дело было.