— Вы с ней общались?
— Пару раз. Один раз она меня вызывала — ногу подвернула неудачно. Я пришла, наложила повязку. Вежливая была, но холодная. Смотрела как-то... мимо меня.
Я почувствовал, как жар снова набирает силу. В голове что-то зашумело.
— Она была неадекватной?
— Да нет. — Эмма покачала головой. — Адекватной была, просто странной. Задумчивой всё время. Будто думала о чём-то очень важном, и всё остальное было неважно. Книжная девица, вот кто она была.
Она встала, опираясь на палку, и снова порылась в сумке.
— Ладно, вот вам ещё травки на завтра. Мясо тяжёлое не ешьте пару дней. Только бульон, хлеб, яйцо варёное.
— Эмма, а вы сами верите в то, что семья Торнфилд была проклята?
Старуха обернулась. Посмотрела на меня — долго, без той обычной насмешки, что жила в её взгляде.
— Проклятие — это удобное объяснение для тех, кто не хочет думать. На самом деле никаких проклятий нет. Есть несчастные люди, слабые нервы и дурные романы, которые эти нервы расшатывают. Вот и вся мистика.
Она постучала палкой по полу для убедительности. Но перед тем, как уйти, её взгляд скользнул к зеркалу над комодом — мельком, почти незаметно. И тут же отвернулась. Так же быстро, как хозяин. Как будто в этом доме все давно научились не смотреть туда слишком долго.
— Запомните, сэр: нет никакой мистики. Есть только люди, их слабости и дурные привычки.
С этими словами она вышла.
Я остался сидеть на кровати, держа в руках остывающую кружку. Разумеется, следовало уехать. Завтра же, как только спадёт жар. Вернуться в Эдинбург, доложить мистеру Холлоуэю, что дело требует более тщательной подготовки, что местные настроены враждебно, что я заболел и нуждаюсь в восстановлении. Он бы понял. Любой понял бы.
Но я не мог.
Не из-за гонорара — хотя он был щедрым, достаточным, чтобы наконец снять приличные комнаты в центре города, а не ютиться в съёмной каморке у Каугейта. И не из профессионального тщеславия — хотя провалить первое крупное дело, порученное лично старшим партнёром, означало бы конец карьеры в конторе.
Нет, причина была другой, и я едва осмеливался признать её себе.
Всю жизнь я занимался делами, где всё было ясно. Завещания, контракты, земельные споры — цифры, параграфы, прецеденты. Мир, который можно было понять, разложить на составные части, решить. Я гордился этим. Я прятался за этим — хотя никогда не называл это так вслух.
А здесь было дело, которое не укладывалось ни в какие рамки. Женщина, которая исчезла, не оставив следов. Семья, погрязшая в несчастьях. Деревня, где все чего-то боятся, но никто не может объяснить — чего именно.
Если я уеду сейчас, я никогда не узнаю правды. А правда — единственное, ради чего стоило становиться юристом. Не деньги, не престиж. Правда. Возможность посмотреть на хаос и сказать: вот что произошло на самом деле. Вот почему.
Даже если правда окажется страшнее, чем ложь.
Или — и это пугало меня больше всего — даже если правды не окажется вовсе, и останется только зеркало, в котором я увижу, кем стал на самом деле. Человеком, который убегает, когда становится по-настоящему трудно.
Я допил горький отвар до дна и поставил кружку на тумбочку.
Завтра я поеду в Торнфилд.
Слова Эммы звучали разумно, логично, успокаивающе. Никакого проклятия, никакой мистики. Просто череда несчастий в одной семье. Слабые нервы. Дурные книги. Болото, которое не отдаёт своих.
Но почему тогда она не посмотрела на зеркало?
Я сунул кору в рот и начал жевать, морщась от горечи. За окном сгустилась настоящая темнота. Свеча на тумбочке бросала дрожащие тени на стены. Я закрыл глаза, пытаясь уснуть.
На тумбочке лежал мой блокнот. Тот самый, из которого была вырвана страница с запиской.
Я не помнил, чтобы клал его туда.
В блокноте торчала закладка — тонкая полоска бумаги, которой там никогда не было. Я потянулся к нему и открыл на заложенной странице.
Чистая страница. Совершенно чистая.
Я выдохнул. Закрыл блокнот. Лёг обратно. За окном где-то вдалеке лаяла собака — один раз, резко, потом замолчала.
Я смотрел в потолок и думал о пометке на полях: «Говорят — глаза. Никто не подтвердил. Никто не опроверг.»