Взгляд командира невольно задержался на Щукине. Старшина смотрел на него умоляющими глазами, вся поза выражала решимость. Однако Евгений Генрихович не хотел согласиться на такое, все-таки Щукин был пострадавшим, хоть и отделался легким испугом. Однако старшина настаивал, а фельдшер подтвердил, что Щукин в полной форме, может идти под воду. На том и порешили.
«Малютка» вышла из опасной зоны и поднялась наверх. Евгений Генрихович проворно взбежал на мостик. Ни катеров, ни самолетов противника не было обнаружено, акустики исправно несли свою службу. Подлодка порядком отошла от берега. Там, где были город и порт, тянулась по горизонту извилистая темная линия. Он прикрыл глаза от солнца, всматриваясь вдаль. Легкий бриз гнал мелкую волну, в небе парили чайки. Будто невесомые, они описывали широкие круги, с криками падали на морскую гладь и снова взлетали. Они летели навстречу ветру, косяками пикировали в сторону подлодки, удалялись и снова возвращались к «Малютке», будто звали: «За нами, скорее за нами!..»
Евгению Генриховичу вдруг пришла в голову мысль, что глупые птицы могут привлечь внимание противника, навести на след…
Он поспешил отдать команду:
— Поторапливайтесь, мичман!
Щукин опускался под воду. Еще секунда — и волны, скрыли под собой водолаза.
Ждать возвращения пришлось недолго. Вскоре на поверхности показалась металлическая голова, затем неуклюжая фигура в зеленом. Щукину помогли снять скафандр и тогда увидели, что он едва держится на ногах. Побледнел, щеки ввалились. Повреждение он обнаружил, но устранить не смог: стал задыхаться, терять силы.
Инженер-механик Янюк в сердцах ворчал на Щукина:
— Нечего было вызываться, коли кишка тонка… Только время из-за тебя потеряли…
«А ведь это моя вина, — укорял себя Расточиль. — Ведь не следовало посылать под воду старшину после взрыва в первом отсеке. Как ни хорохорился, а наглотался все-таки газов! Эх, ты, командир, людей не ценишь!»
Под воду пошел старшина первой статьи Иван Керекеша.
— Не подведите, Иван Андреевич, — сказал командир, — и побыстрее, сами понимаете…
Керекеша повернулся спиной к воде и плюхнулся в волны.
На мостике следили за воздухом. Не появились бы самолеты, тогда будет совсем плохо, человек за бортом находится.
Старшина долго не подавал сигналов. Ему там было нелегко: видимости никакой, приходилось действовать наощупь.
Он не мог найти ту деталь, которая грозила взрывом. Ее надо обезвредить.
Рука в скользкой перчатке нащупала какую-то выпуклость. Керекеша, обрадованный и возбужденный, автоматически нажал на нее, даже не подозревая, что совершает непростительную ошибку; он ведь провернул лопасть, чего делать было нельзя.
Лишь спустя некоторое время до него дошло; он сообразил, к чему может привести его необдуманный шаг. Цепляясь за корпус, Керекеша всплыл и, стараясь подавить охватившее его чувство страха и растерянности, стал докладывать:
— Цистерну плавучести изуродовало, переднюю крышку аппарата сорвало, и она заклинила торпеду. Готовьте инструмент, пойду ремонтировать…
Командир, инженер, штурман были довольны точностью диагноза. Но старшину мало радовала похвала. Напротив, он чувствовал бы себя куда лучше, если бы командир отчитал его да еще и наложил взыскание по всей строгости морских законов.
Время подгоняло, надо скорее спускаться под воду, акустики сообщили о подозрительных шумах. А в нем продолжали бороться два чувства. Признаться, какую совершил оплошность, или промолчать? В первом случае может произойти самое неприятное: командир отстранит его от выполнения задания, пошлет другого. Ну, а если утаить? Ведь он все равно сейчас опустится, исправит ошибку, и все будет шито-крыто.
Победу одержал настоящий Керекеша.
— Я, товарищ капитан-лейтенант, — сказал он, опустив голову, — допустил промашку… Сам не знаю, как вышло: крутанул вертушку ударника…
— Это что у вас, такая мрачная шутка? — не веря старшине, спросил Расточиль.
— Ей-богу, крутанул, товарищ капитан-лейтенант, — повторил старшина.
— Да он решил лодку в воздух высадить! — вскрикнул Янюк.
Керекеша совсем упал духом. За эти несколько минут, пока мичман готовил инструменты, инженер наговорил ему кучу неприятностей.
За Керекешу вступился командир. Евгений Генрихович сказал, что сейчас нужно заниматься делом, а не разговорами. Не следует преувеличивать опасность. К тому же Керекеша сейчас будет иметь возможность устранить свою ошибку, и вообще не следует взвинчивать человека, который чистосердечно признался в содеянном.