— Мичман! — громыхнул опять Поляков. — Что с нами творится?
Между тем «юнкерсы» разворачивались для новой атаки Валясь на корму, Л-4 снова пошла вниз с такой головокружительной быстротой, что зарябило в глазах. Заклинило дверь в штурманской, через линолеум просачивалась забортная вода. Мне стоило нечеловеческих усилий побороть в себе чувство страха. Казалось, еще минута — и все будет кончено. Командую, не слыша собственного голоса:
— Воздух в отсек, быстрее!
Лодка прекратила парение, вода перестала поступать. Открываю дверь. Навстречу мне инженер Прозуменщиков. В глазах бегают веселые искорки.
— Ложная тревога! — бросает с ходу. — Пробоин нет, вода поднялась из трюма в результате вибрации корпуса.
Опять наверх! Самолеты ушли. Море и воздух чисты, идем в надводном положении.
Все хорошо, что хорошо кончается. Но мы находились на краю катастрофы. Опытный старшина трюмных Шумаков забыл закрыть вентиляцию средней системы. Растерялся. Предельная глубина погружения Л-4 — сто метров, а над нами было сто тридцать, под нами — две тысячи. Еще один неосторожный шаг — и нас могло расплющить, превратить в крошево, как яичную скорлупу.
Поляков, узнав обо всем этом, постарался взять себя в руки, держался спокойно. Но военком Атран неистовствовал. Приказал собрать в кубрике всех свободных от вахты старшин и матросов: чрезвычайное происшествие должно стать предметным уроком.
— До чего докатились, забываем об элементарных обязанностях! — возмущался военком.
Конкретный виновник — вот он, сидит, низко опустив голову. Всем своим видом словно бы говорит: приму какое угодно наказание, виноват, клянусь, больше подобное не случится…
А какое тут наказание! На гауптвахту не посадишь — заменить некем. Ну разве что командир предупредит о списании с подлодки. А самый суровый приговор — осуждение товарищей.
Я попросил слова.
— Мое мнение таково: Шумаков в сложной обстановке теряется, а это качество никак не подходит к нашей профессии. Из него, может, получился бы хороший минометчик, связист, но подводник…
К моему удивлению, Атран горячо встал на защиту старшины.
— Уж поверьте мне, Шумаков — отличный мастер, и я вовсе не поддерживаю такой крайней меры, как списание… Я знаю, кому можно доверить дело!
Надо сказать, он редко ошибался в человеке. Сколько мы потом ходили на боевое задание, Шумаков безупречно нес службу. И к Давиду Марковичу старшина относился, как к отцу родному. Комиссар строг, непримирим к нерадивым, но он и понимает человека, у него доброе слово всегда найдется, чтобы успокоить, подбодрить.
Атран и для меня был добрым другом и наставником. Я в том походе крепко захворал — ангина замучила. Но какой там постельный режим в наших условиях! Отдохнув немного, поднимаюсь на палубу. Лодка входит в Южную бухту. Полночь, над городом вспыхивают молнии, слышатся орудийные раскаты. Комиссар подходит незаметно, сжимает меня за плечо:
— У вас температура, штурман! Отправляйтесь-ка в каюту…
Подчиняюсь для отвода глаз, но как только причаливаем, иду вместе со всеми работать за грузчика. Однако одолевает слабость, коленки дрожат. Когда закончили, решаю все-таки согреть горло чаем. Отхлебываю несколько глотков. «Прилечь бы…» — проносится в голове. Но в это время начинает надрываться сирена. Выбегаю наверх. Девятка бомбардировщиков разворачивается на бухту. Ясно, сейчас ударят по лодке. Первая тройка, вытянувшись цепью, пикирует прямо на нас. Плотный огонь зениток сбивает ее с курса. Бомбы рвутся в стороне, мостик и надстройку обдает придонным илом.
Лодка раскачивается и скрипит. Пахнет водорослями, толом, едкий дым разъедает глаза. Чей-то голос, кажется, командира, слабо доносится до меня — приказывает прятаться. Но у меня нет ни капли страха, я в состоянии какого-то нервного возбуждения, видимо, температура у меня все же высокая.
Вторая тройка тоже пикирует на лодку. И снова зенитчики заставляют гитлеровцев преждевременно сбросить груз. Бомбы падают где-то впереди. Меня отбрасывает воздушной волной. Я поднимаюсь, ощупываю себя. Ушиб голову, пилотку унесло за борт.
Третья группа бомбардировщиков сбрасывает бомбы в районе зенитных батарей. Налет закончился. Самолеты скрылись, вслед им еще продолжали палить зенитки.
Звучит команда: отбой! — и начинается погрузка раненых.
В. длинной цепочке санитаров замечаю комиссара Атрана. Со старшиной Шумаковым несут завернутого в бинты человека. Мичман Перов командует размещением раненых.