Штурман Быков беззаботно прохаживается по палубе.
Он вахтенный командир и очень сожалеет, что не может искупаться перед отплытием. Командир подлодки многим разрешил такое удовольствие.
— Ну и жара, спасенья нет, — говорит Быков, обмахиваясь пилоткой. — И в прошлом году пекло, но сейчас буквально выжигает… Скорее бы в море, там легче…
На меня он глядит не то с завистью, не то с сожалением. Я покидаю Л-4, переводят на другую.
— Валяйте и вы туда, — кивает Быков в сторону песчаной косы, — Вам-то все равно спешить теперь некуда…
Обида волной захлестывает сердце. «Валяйте»… Вот тебе пожалуйста, как пренебрежительно. Еще бы, я теперь «не их»… А ведь вместе топили врага, вместе задыхались без воздуха. Теперь надо бросать экипаж, друзей, командира, комиссара, с которыми делил и радость и горе! Вот она, судьба военного моряка!
— Ладно, лейтенант, — отрезал я. — Прощайте и не поминайте лихом. Может, еще свидимся…
До пляжа не более километра. Иду кружной дорогой, там можно спрятаться от солнцепека. Обогнул стоянку лодок и катеров, вышел на пригорок. И вдруг что-то заставляет меня резко оглянуться; там, где стояла Л-4, бушевало пламя.
— Пожар!
Купальщики выбирались на берег, кто-то тонким тенором кричал:
— Ребята, полундра! Скорее, скорее!
Бежали по отмели кто в чем, спешили на помощь. Лодка горела, пламя заполнило бухту, грозя переброситься на другие суда. Все разом пришло в движение, подлодки спешно выходили на рейд. А наша Л-4 застряла. Не так-то просто оставить ей пирс, к тому же она начинена ящиками с минами и снарядами…
Когда мы прибыли на место происшествия, лодка уже находилась в трехстах метрах от берега. Пламя все еще буйствовало на палубе, лизало надстройки, чадила тлеющая краска. За борт летели ящики… Но пламя уже убывало. Вскоре пожар загасили совсем, и Л-4 снова причалила к бетонной стенке. Мичмана Перова трудно было узнать. Руки обмотаны обрывками тряпья, лицо закопчено, волосы обгорели.
— Видите, — как-то криво усмехнулся он, и лицо его искривилось от боли, — не следовало вам уходить от нас. Ничего бы и не случилось… — Он показал руки в красных волдырях. — Однако живы остались и крошка наша цела, повоюет еще…
Пожар случился от того, что искра из выхлопной трубы проходящего мимо катера попала в бензин на воде, вспыхнуло пламя. Но вахта не растерялась. Быков взял на себя командование, руководил гашением, Перову пришлось одному сбрасывать в воду ящики с боеприпасами.
Мичману была немедленно оказана первая помощь. Перекрещенный вдоль и поперек бинтами, Иван Степанович как ни в чем не бывало руководил работами по наведению порядка после пожара. Мы прощались во второй раз. Перов стискивал зубы от боли, держа навесу забинтованные руки. Мы условились обмениваться весточками, справляться о семьях. А главное — встретиться при первой же возможности. Но война ломает все добрые намерения, война безжалостна. И наши планы не сбылись до самой победы. Не повидались мы и много лет спустя. А вот недавно возвращался я из Новороссийска в Одессу, ждал парохода. К Каботажной пристани швартовался турбоход «Салават», Я стоял поодаль, и вдруг мое внимание приковал высокий, элегантно одетый моряк. На груди его поблескивала золотая звезда Героя.
Подхожу к вахтенному матросу, спрашиваю, волнуясь:
— Кто это?
— Герой Советского Союза — наш боцман Перов. Да, это он. Поседел, раздался в плечах, но все такой же стройный, четкий шаг, безукоризненная выправка.
Здравствуй, Иван Степанович, здравствуй, мой соратник и Друг, вахтенный с орлиным зрением, бесстрашный мичман с подводной лодки Л-4, где прошла наша трудная и незабываемая молодость!
Последний полет
Легкий толчок заставил Гусева вскочить с места. Он поправил висевший на груди автомат и сказал своим обычным шутливым тоном:
— Братцы, приехали!
Наверху бушевало. Стонало море, ветер бросал в лицо пригоршни колючего снега. Выйдя на палубу, Иван Егорович увидел, что с мостика спускается военком Дубина, с которым он познакомился во время формирования десантного отряда. Военком понравился Ивану Егоровичу своей вежливостью, он, как старый учитель, ровно и спокойно вел беседу, умел внимательно выслушать.
Иван Егорович отметил это сразу. В морской пехоте служили люди грубоватые, иной во время боя загнет такое, что уши вянут. Но что поделаешь, на то и война, ко всему привыкнешь, в том числе и к крепкому словцу. Когда по пять раз в день ходишь в атаку и не можешь выкурить из окопов противника, когда одолевает тебя лютая ненависть к поработителю, то на язык само просится крутое выражение.