Когда Владимир Иванович вошел в центральный пост, генерал сидя дремал. Он тотчас открыл глаза и прежде всего спросил, что делается наверху.
— Без перемен, — вздохнул Иванов. — Вцепились лиходеи, оторваться от них не могу, А люди изнемогают. Может, все-таки рискнуть…
Но генерал не дал ему договорить:
— Ничего, ничего, потерпят. Под Севастополем и не такое было, кровью плевались, и никто не жаловался. — Он поправил пенсне. — Военный человек должен в любой обстановке проявлять железную волю, стойкость, терпение. Мы держимся уже пятьдесят часов. Стало быть, осталось меньше. Но они будут преследовать нас и дальше, мы не имеем права рисковать. Мы должны дойти, сохранить людей.
Говоря, он брал с тарелки кружочки сухой колбасы и медленно жевал. Взрывы не утихали. Иванов сказал, что по данным акустиков за неполные двое суток фашисты сбросили более тысячи бомб. Генерал перестал жевать:
— Проклятие! Тысячу бомб! По десятку на каждую нашу голову!
Он устало откинулся назад, прикрыл глаза.
— Я уже не сплю несколько ночей, — вдруг пожаловался Иван Ефимович. — Когда шли сюда, думал: залягу на подлодке, как медведь в берлоге, и буду до самого Новороссийска храпеть… Не вышло.
Перед командиром уже не было того сурового, неприступного Петрова, о котором он был наслышан. Перед ним сидел простой душевный русский человек, с которым в другое время можно было бы в интересной беседе и вечер скоротать, и пошутить. Да только не до шуток было сейчас. По приказу Верховного Главнокомандующего Севастополь оставлен нашими войсками, части и подразделения вывезены на Большую землю. Но в Севастополе еще остались бойцы, раненые, их не успели эвакуировать. Генерал думал о них, о своей личной ответственности за судьбы людей.
Желая как-то развеять мрачное настроение Ивана Ефимовича, капитан-лейтенант Иванов распорядился приготовить крепкий чай. Потом еще раз прошел по отсекам и, снова вернувшись к генералу, доложил, что люди держатся. Петров пил чай мелкими глотками, ложечка мелодично позванивала на блюдце. И командир вдруг вспомнил про колокольный звон. Он рассказал об этом командующему.
— Я не слышал никаких колоколов, — сказал Петров. — Но, может быть, что-нибудь такое и было, справляли панихиду по фашистам. Да-да, панихиду. Считайте, что именно это вы слышали. Здесь, в Севастополе, мы вырыли им могилу, здесь мы их и зароем.
Он говорил страстно, убежденно, то и дело поправляя на носу пенсне. Тоненькие струйки пота сползали вниз по его лицу. — Не было еще на свете такой силы, которая бы одолела нас. Только бы дожить до победы, только бы приблизить ее своими руками! — генерал с силой сжал кулаки.
Наступила последняя ночь этого трудного перехода. Решено было всплывать. Иванов откинул верхнюю крышку люка, вместе с сигнальщиком выбежал на мостик. Далеко на юго-западе висели три осветительные ракеты. Враг не оставил своих намерений, продолжал поиск. Но теперь, под покровом ночи, можно было надеяться на успешное завершение похода. Конечная цель была близка. Люди полной грудью вдохнули свежий воздух.
Щ-209 набирала скорость.
Фортуна
В течение семи дней, почти не смыкая глаз, мы бороздили море, выслеживая врага. Нам приходилось лавировать в минных полях, подкрадываться к самому берегу, волоча «живот» по грунту. Часами лежали мы на дне, прислушиваясь, как охотники, к малейшему звуку.
Был у нас на подлодке рулевой по фамилии Вовк. Тихий, застенчивый паренек родом с Полтавщины. Натура деятельная: вечно пилит, строгает, ремонтирует, и не по обязанности, а просто потому, что не мог сидеть без дела.
Однажды во время похода вижу — орудует он перочинным ножом, мастерит что-то.
— Чем заняты, Вовк? — спрашиваю.
— Да я, товарищ командир, тоскую без работы, — смущенно так отвечает, вроде бы оправдывается. — Руки чешутся. Я, видно, в деда удался, он у меня резчиком по дереву был…
Подивился я искусству рулевого, подумал, что, видно, золотые руки были у деда.
Так и старался краснофлотец Вовк где только мог свои руки приложить, «автограф» свой, так сказать, оставить. Вырезал на деревянной ручке отпорного шеста свою фамилию. Красиво так вышло, просто художественная резьба! Я, правда, сделал ему замечание: дескать, нельзя портить военное имущество. Однако ругать парня не стал. Симпатичен был мне этот тихоня, а главное — деятельный, смекалистый, в технике разбирался великолепно, приборы ремонтировал, часы отлаживал.
Когда пожурил его, Вовк собрался состругать буквы, но я запретил: «Раз уж вы потрудились, пусть остается на память. Только закрепите шест в том месте, где ему положено находиться». На том и закончили разговор.