В шестом отсеке в эту ночь действует наша необычная баня: после всплытия электрики включают дистиллятор, и моряки — по три-четыре человека — моются горячей водой. Импровизированная баня, которую придумал наш командир Борис Гремяко, дает морякам отдых, улучшает самочувствие, помогает нести боевую службу.
— Внизу! Который час? — обращается вахтенный Кузнецов в центральный пост.
— На мостике! Три часа тридцать минут, — отвечает механик Буковшин.
На мостике и в центральном улыбаются: минутное — а все-таки развлечение, разрядка нервам. Вот почему помощник командира Ивочкин, слушая разговор Кузнецова и Буковшина, не только не сделал им замечания, но и сам улыбнулся. И вдруг…
— Справа сорок катер! — прогремел баритон сигнальщика Сурина.
Ивочкин скомандовал погружение, лодка стремительно уходила на глубину, а выскочивший из тумана «охотник» бросился на нее в атаку.
Лодка продолжала уклонение курсом, ходом и глубиной, но сброшенная катером серия бомб все же накрыла нас. Лодку сначала тряхнуло, потом она клюнула носом, кормой. Металлический удар в корпус, за ним второй, третий… восьмой. Вышли из строя многие электроприборы, механизмы, в отсеках запахло горелым. Все мы и без акустика слышим шум винтов катера, который упорно кружил над нами. Мы отворачивали, меняли курсы, глубины, ход. Пока перекладывали руль вправо, все как будто шло хорошо: убегали от преследования. «Обошлось благополучно», — думал я. Но…
— Катер справа, увеличил ход, приближается! — слышу доклад акустика.
— Лево на борт! Оба самый полный! — скомандовал Гремяко.
Сурин замкнул контакты руля, подлодка повернула влево. Но когда потребовалось отвести руль, он не сдвинулся с места. Сурина прошиб пот.
— Заклинило! — дрожащим голосом докладывал рулевой.
Командир показал глазами на телефон. Сурин схватил трубку и сообщил в шестой отсек, чтобы переключили руль на ручное управление. Все, кто там был, навалились на баранку. Она не вращалась, и мы поняли: руль заклинило взрывом. Значит, бомба взорвалась рядом с корпусом, мы находились на краю гибели!
Лодка продолжала кружиться. Командир попытался удержать ее на курсе ходом, не получилось. Л-6 то шла прямо, то вновь забирала влево.
— Стоп оба! Держаться на глубине пятидесяти метров плавучестью! — скомандовал Гремяко.
Мы принимали воду в уравнительную цистерну, подымали и опускали оба перископа, меняли плавучесть. Погрузиться до грунта нельзя, там возможны мины. Всплывать опасно — там катера.
Полсуток вертелся над нашими головами противник, надеясь все-таки расправиться с советской подлодкой, но мы стойко удерживались между дном и поверхностью моря. Только к вечеру шумы стихли и Л-6 всплыла. В разрывах тумана заметили катер. Это и был наш преследователь. Уверовал в нашу гибель?
— Покойниками нас посчитал… — Гремяко заскрипел зубами.
Надо было поскорее уходить от места погружения, и командир опустил перископ. Работая попеременно моторами, мы начали медленно отдаляться от катера, и вскоре его силуэт растворился в тумане.
Шторм, бушевавший всю неделю, утих. Море стало сине-зеленым, ласковым, как и прежде, катило волны, спокойное и равнодушное.
Гремяко высказывал свое неудовольствие командиру дивизиона Новикову:
— Последняя ночь на этой позиции была пустая, некого топить… Вот и добейся успеха.
Комдив молча курил. Дизели тянули в отсеки запах «Золотого руна» из его трубки.
— Неужели и сегодня никого не встретим? — продолжал Гремяко. Беспокойство его можно было понять. Если в первом походе мы успешно атаковали танкер, то в следующем нас постигла неудача: конвой прошел мимо. И хотя мы точно поставили мины, поход был признан неудовлетворительным. Комбриг Крестовский на разборе крепко отчитывал Гремяко. Потому и волновался сейчас капитан-лейтенант. Только новый боевой успех мог сгладить впечатление от этого последнего «разноса». Но главное — наша помощь нужна была армии, наступавшей на Крым.
Всплыли с наступлением сумерек. Оценив обстановку, предположили возможную дистанцию залпа, установили углы растворения торпед, приготовились к возможной надводной атаке.
Выхожу на мостик. Гремяко, Новиков, его помощник Ивочкин и сигнальщик Сурин всматривались в ночь. На небе ни звездочки.