Оправились и войска 43-й армии. Под прикрытием «ильюшиных» они ринулись в контрнаступление. Противник не выдержал комбинированных ударов с суши, моря и воздуха и отошел на исходные позиции. Угроза аэродрому флотской авиации была ликвидирована. Самолеты разминировали. Ночью вернулись штабы и тыловые службы. Они сразу занялись восстановлением боевой готовности авиачастей.
Вылазка мемельской группировки показала нашему командованию, что с этой опасностью следовало кончать как можно скорее. Штабы приступили к разработке и подготовке частной наступательной операции по окончательному разгрому окруженных гитлеровских войск.
Минно-торпедная авиация получила приказ усилить морскую блокаду Мемеля и Либавы. В море вылетели разведчики. Торпедоносцы были приведены в боевую готовность, но сигналов на вылет не поступало, и Борисов упросил командира авиадивизии разрешить слетать на свободную охоту. Вылетел он в полдень в паре с Башаевым. Около трех часов пробыли торпедоносцы над морем, но цепей не нашли. Садиться им пришлось уже в сумерках. Огорчение от неудачи усилилось, когда вечером услышали радиосообщение о том, что войска 1-го Украинского фронта перешли в наступление на Бреславль, а 1-со Белорусского на Познань — началась одна из самых блестящих операций — Висло-Одерская.
Утром следующего дня были получены координаты обнаруженного конвоя. Михаил решил атаковать его двумя парами, тотчас подал летчикам команду и первым поспешил к самолету. Выйдя из КП, по привычке оглядел небосвод. Он был плотно закрыт, а на западе, в той стороне, где за лесом глухо рокотало море, облака стояли сплошной черной стеной, зловещей и жуткой.
Иван Ильич поежился, показывая на эту стену:
— Будто специально вымазали в сажу!
— Ничего! Просвет между ними и водой есть. Значит, пойдем!
Через четверть часа торпедоносцы Борисова в сопровождении двенадцати Як-9 капитана Чистякова держали курс в туманную Балтику.
После многодневного шторма море утихло. Под самолетами простиралась темно-свинцовая гладь, только иногда нарушаемая вскакивающими и тотчас исчезающими белыми барашками пены. Чем дальше группа улетала на юго-запад, тем условия горизонтальной видимости улучшались, нижняя граница облачности приподнималась, и зловещая чернота, неприятно поразившая летчиков перед вылетом, пропадала. Торпедоносцы поднялись выше и обзор района увеличился.
— Миша! В воздухе уже сорок минут. Подходим к заданному квадрату. Пора начинать поиск. Держи курс двести десять!
Ведущий качнул крыльями, предупреждая ведомых, и плавно развернулся. Группа повторила его маневр.
Но и на новом курсе море пустынно. И вдруг глазастый Демин что-то разглядел в дымке, доложил:
— Командир! Слева курсовой сорок, вижу восемь неизвестных самолетов! Дистанция около десяти километров!
Летчик без особого труда увидел в указанном секторе двигавшиеся продолговатые черточки, различил две четверки. Одна из них начала разворот, и на фоне серой облачности четко обозначились тупоносые «фокке-вульфы».
— Где находимся, Ильич?
— На север от Гдыни в восьмидесяти километрах. Что делать немецким истребителям да еще в таком большом количестве так далеко в море? Летают по кругу, значит, что-то или кого-то охраняют на воде. Кого? Может, тот самый караван?
Ведущий торпедоносец начал сближение с вражескими истребителями, следя за их маневрами.
Рачков через люк уже разглядел корабли, крикнул:
— Миша! Конвой! Наверное, тот самый. Вижу четыре «калоши» в кольцевом охранении, идут курсом на запад. Молодец разведчик! Точно выдал место… Атакуем с ходу?
Командир группы не ответил, раздумывал, приглядывался к конвою. Корабли шли обычным походным строем-ордером: впереди два тральщика, за ними эсминец и транспорты, по бокам — сторожевики, сзади — быстроходные десантные баржи — ни с какой стороны не подступиться! Атаковать с ходу, не дать опомниться, как это любит Богачев? А если внезапность не получится, и немцы уже «ведут» торпедоносцев прицелами?
— Пожалуй, давай-ка, Ильич, зайдем со стороны берега, как тогда у Ирбенского пролива, помнишь? Правда, берег здесь далековат! Но немцы наверняка больше наблюдают за этой, северной, стороной. Рассчитывай атаку!
— Есть, с берега!
Борисов в своих рассуждениях был прав: при атаке малыми силами всегда важно сохранить элемент внезапности, Одно дело, когда противник обнаружил самолеты, сыграл на кораблях боевую тревогу, изготовился для боя. Тогда торпедоносцам приходится таранить его оборону. А это всегда увеличивает вероятность быть сбитым. И совсем иное дело, когда самолеты атакуют внезапно. Противник тогда паникует, спешит, стреляет беспорядочно, неприцельно и тем облегчает атаку.
Командир группы отвернул на север, увел ведомых от обнаруженного каравана; если вражеские наблюдатели обнаружили торпедоносцев, то пусть думают, что они кораблей не заметили и улетели прочь.
Когда немецкие истребители пропали в дымке, Борисов широким маневром обошел караван с запада и неподалеку от берега включил радиопередатчик:
— Внимание, соколы! Приготовиться к атаке! Боевой курс ноль градусов. Цели выбирать самостоятельно. «Ястреб» Восемнадцатый! Видел над «калошами» «фоккеров»?
— Вас понял, Двадцать седьмой! — подтвердил Чистяков. — Займусь ими!
Командир истребителей подал команду, и две четверки «яков» умчались в северо-восточном направлении. Оставшееся звено Чистяков подвел поближе к ведущему торпедоносцу.
— Миша! Пора! — передал штурман.
— Внимание, соколы! — загремел в эфире голос командира группы. — Разворот влево! Занять исходную позицию!
Самолеты быстро перестроились и, растянувшись по фронту, устремились за командиром на невидимую пока цель.
Борисов невольно залюбовался ведомыми; распластавшись над волнами, несмотря на неуклюжий вид и громоздкие размеры, крылатые машины с торпедами и крупными авиабомбами под фюзеляжами выглядели грозно. И он на минуту представил себе, что должен чувствовать враг при виде их атаки. В груди, оттесняя все другое, поднималась знакомая волна боевого возбуждения. Держитесь, гады! Михаил побольше набрал в грудь воздуха и крепче сжал штурвал, почувствовав в себе силу несокрушимого возмездия.
За носом машины появились черточки немецких истребителей. Они по-прежнему, не меняя порядка, барражировали четверками. По их манере видно было, что торпедоносцев они еще не обнаружили. Порядок!.. Под истребителями показались столбы дыма, потом трубы, мачты, надстройки транспортов и наконец узкие корпуса боевых кораблей — караван был виден весь, как на ладони.
Борисов избрал себе целью самый крупный транспорт — по середине его корпуса в серое небо упирались две дымящиеся широкие трубы. Центральная часть — так называемый спардек — была намного выше носовой и кормовой. На палубах громоздились, прикрытые брезентом, штабеля грузов. Все судно было настолько загружено, что борта сидели низко в воде. Водоизмещение его было не менее шести тысяч тонн, В строю он шел вторым. Впереди и сзади следовали однотрубные «четырехтысячники», а колонну замыкал «тысячник».
— Атака!
Ведомые ждали этой команды, сразу на максимальной скорости рванули вперед топмачтовики, истребители Чистякова взмыли на высоту, Борисов стал снижаться, нацеливаясь на «шеститысячник». Богачев отвернул левее и повел свою машину на эскадренный миноносец; его ведомый Мифтахутдинов атаковал головной транспорт; Башаев вышел вперед и ударил из пулеметов по сторожевому кораблю, закрывавшему дорогу к «шеститысячнику», — все складывалось, как было задумано.
Еще Михаил успел заметить, как из облаков появились две четверки «Яковлевых» и набросились на «фокке-вульфов». Атака наших истребителей была настолько стремительной и меткой, что через десяток секунд к воде заштопорило два сбитых врага. Остальные закружились в виражах воздушного боя. В той стороне небо прорезалось пушечными трассами. Эфир, как всегда при воздушном бое истребителей, наполнился резкими голосами, командами, криками.
Появление советских самолетов со стороны берега, видимо, озадачило конвой, а может быть, его командование замышляло что-то новое, неожиданное для атакующих, но ни корабли охраны, ни транспорты огня не открывали, и торпедоносцы с топмачтовиками, не маневрируя, беспрепятственно быстро сближались с избранными целями.