И вдруг, когда до атакующих самолетов оставалось не больше двух километров, все корабли и транспорты одновременно, как по команде, опоясались вспышками и дымами выстрелов — залпами ударили все орудия. Мглистое небо сразу во всех направлениях расчертилось цветастыми хвостами трасс и клубами дымных разрывов заградительного огня.
«Выходит, хитрили, сволочи? Ждали!»
— Скорость двухтрубника — восемь узлов. Упреждение — влево полкорпуса! — донесся голос Рачкова.
Борисов, бросая самолет из стороны в сторону, проскочил за кормой сторожевого корабля и ударил из пулеметов по стреляющим зениткам на баке транспорта. Размеры вражеского судна так быстро вырастали перед глазами, что Михаил едва сдерживал себя, чтобы преждевременно не нажать кнопку электроторпедосбрасывателя.
— Миша! Бей по середине! Он ложится в циркуляцию!
Летчик и сам заметил смещение цели с делений планки, понял, что капитан судна хитрил: пытался развернуть свой огромный транспорт навстречу торпеде, чтобы таким образом избежать с ней встречи. Но ведь он, Борисов, теперь был не тем необстрелянным новичком, которого гитлеровцам удалось одурачить во время первой его атаки в начале сентября! Теперь он знал, что для того чтобы повернуть такую глыбу, нужно время, а его-то у гитлеровца уже не было.
Вдруг в уши ударил радостный крик истребителей:
— Попал! Обе бомбы попали, молодец! Кто попал? Куда попал? — смотреть некогда. Но хорошо! Какая-то цель накрыта! Теперь бы самому не сплоховать…
— Бросай, Миша! Молодец! И Чистяков сверху подтвердил:
— Торпеда пошла! Пошла голубушка!
Михаил привычным движением прижал торпедоносец к воде, чуть отвернул — справа рядом с консолью крыла пронесся острый нос двухтрубника, за ним сверкнули кинжальные лезвия бешеного огня второго сторожевика — струи его неслись точно в лоб, и Борисов энергично толкнул правую педаль, увернулся, сразу вписал в кольца прицела корму охранного корабля и нажал боевую кнопку — нос самолета затрясся от выстрелов. Пару секунд спустя торпедоносец уже пронесся над мачтами сторожевика и, сбивая отворотами прицельную стрельбу зенитчиков, помчался вперед, туда, где распахнулась спасительная морская ширь; тянувшиеся слева от орудий головного тральщика цепочки трассирующих снарядов уже не были опасны — слишком далеко от них находился самолет и это расстояние быстро увеличивалось. Вырвались!..
— Горят три транспорта! — докладывал Рачков. — Значит, так! Бомбы Мифтахутдинова попали в головной, Он тонет. Башаев поразил третий. Тоже идет ко дну. Атаку Богачева не наблюдал. С самого начала видел, что он стал давить эсминец. А наша торпеда попала в середину двухтрубника. Сейчас он ложится на борт. Скоро забулькает!.. Ну, Миша, наделали мы фашистам шороха в старый Новый год!..
Борисов летел вдоль конвоя, теперь уже бывшего, и любовался работой группы. На воде бушевал огонь двух огромных костров. Клубы густого черного дыма стелились к воде, поднимались к облакам. Двухтрубник, показав летчикам черное днище, стал медленно погружаться в волны.
К ведущему уже пристроились Башаев и истребители.
Слева впереди летел еще один торпедоносец. Четвертого не было. Где же он?
— Двадцать четвертый! — раздался в эфире голос Богачева. — Почему вы возвращаетесь к конвою? Займите свое место в строю!
— Двадцать третий! Я сейчас! Только сфотографирую!..
Борисов оглянулся в сторону разгромленного конвоя, посмотрел на его остатки с удовлетворением, радуясь удачной атаке и тому, что группа не понесла потерь. Он без труда отыскал в небе возле кораблей четвертый двухмоторный самолет, отметил про себя, что вражеских истребителей там не было, как вдруг перед его глазами торпедоносец Мифтахутдинова сделал крутую горку, свалился на крыло и в ту же минуту врезался в воду, подняв широкий всплеск… Трагедия произошла столь неожиданно и быстро, что Михаил не сразу осознал случившееся.
«Ну зачем он вернулся? Зачем? — чуть не плакал от горя летчик. — Да на черта нужны те фотографии, когда остальные штурманы наверняка сфотографировали весь конвой и не раз…»
Неожиданная смерть прекрасного и смелого экипажа потрясла всех летчиков группы. В молчании они повернули к берегу…
Для Александра Богачева атака эскадренного миноносца сложилась неудачно; вражеский корабль в последнюю секунду сумел уклониться от встречи с торпедой. Истребители и экипаж торпедоносца видели, как она прошла рядом с бортом. В то же время, набросившись на самый крупный корабль конвоя, Александр в единоборстве подавил его зенитный огонь и тем обеспечил успешную атаку всей группы.
Личный счет потопленных судов у Борисова и Богачева опять выровнялся.
Авторитет Борисова рос вместе с его победами. О нем стали писать флотские газеты и даже центральные, передавали в радиосообщениях.
Победы торпедоносца под номером «27» обеспокоили фашистское командование. Особые указания на сей счет получили вражеские истребители; они стали охотиться за ним.
Полеты в плохо оборудованной хвостовой кабине, постоянные досмотры из люка под мощной струей морозного воздуха для штурмана Рачкова не прошли бесследно: он простудился и его уложили в лазарет.
Борисов переживал болезнь друга, но боевые полеты не прекращал, взяв к себе в экипаж молодого способного штурмана звена младшего лейтенанта Алексея Арбузова. В тот день воздушный разведчик сообщил, что обнаружил в районе Мемеля транспорт в сопровождении двух малых кораблей, и Борисов с Полюшкиным немедленно вылетел.
Метеорологические условия полета выдались сложными, но надо было «обкатывать» в такой обстановке молодежь! Пара торпедоносцев, прорываясь через снежные заряды, упрямо приближалась к указанному квадрату и исподволь готовилась к внезапной атаке. Вдруг в эфире прозвучало:
— «Сокол» Двадцать семь! «Сокол» Двадцать семь! Я — «Весна»! Как слышите! Отвечайте! Прием!
«Весна» — это позывные командира авиадивизии. Борисов немедленно вышел на связь и получил приказание оставить задание и идти в другой квадрат, где «рыба» была покрупнее.
— Вас понял, «Весна»! Выполняю!
Торпедоносцы развернулись на северо-запад. Около часа рыскали они над хмурым зимним морем, рвали снежные заряды и хлопья тумана, но цели так и не обнаружили. А погода все ухудшалась, и ведущий принял решение возвращаться. Молодой штурман настроил радиополукомпас на волну приводной аэродромной радиостанции, и торпедоносцы полетели в сторону берега.
— Арбузов! Почему мы идем таким малым курсом? Посмотри на магнитный компас! Всего пятнадцать Градусов! — удивился летчик, разглядывая приборы. — Тоже и на гирокомпасе!
Штурман сверился с волной настройки радиополукомпаса, его индикатором, с магнитным компасом: расхождение было, но стрелка индикатора курса стояла на нуле, значит, самолет летел строго на приводную радиостанцию!
— Ничего страшного! — объявил Арбузов. — На привод идем хорошо! Скоро будут наши!
В плохую погоду выйти с моря на палангский пятачок — задача сложная: чуть отклонишься севернее или южнее — попадешь под пушки противника. А как уточнить место, где летишь, если под самолетом вода, впереди вода, в стороны вода и кроме нее больше ничего не видно? Надежда одна: радиополукомпас!
— Арбузов! Проверьте еще раз. Мы идем слишком малым курсом! — беспокоился Борисов, — Такого не должно быть!
Штурман покрутил ручку настройки приемника, проверил: отклонений нет, все правильно! Не верить радио-полукомпасу у него не было оснований.
— Ошибки нет, командир! Прослушайте, передают «Катюшу»!
Михаил переставил флажок переключателя внутренней связи на нужную риску и в телефонах зазвучала знакомая и бесконечно дорогая мелодия. Летчик несколько успокоился. Но перед глазами в густой дымке на воде стали вырисовываться знакомые полудужья молов.
— Что за черт? — выругался Борисов. — Куда ты меня завел, Арбузов? Это же Либава!
— Командир! Трассы справа! — закричал Демин.
Действительно, с молов и с берега ударили «эрликоны». Трассы хлестнули по носу самолета, снопами пронеслись над кабиной.