Михаил с силой толкнул левую педаль, рванул штурвал на себя, заваливая машину в глубокий вираж, и поспешил уйти назад, в море. Хорошо, Полгошкин не оторвался.
Ох и досталось штурману Арбузову от командира группы!
На аэродроме радиотехник долго возился с проверкой аппаратуры. Работала она безукоризненно, но загадка, почему радиополукомпас вывел самолеты вместо Паланги в Либаву, осталась не выясненной. На всякий случай, аппаратуру сменили. А Борисов усомнился в способностях штурмана Арбузова и отказался с ним летать.
Тем временем в Палангу были переведены остальные экипажи третьей авиаэскадрильи, и на очередное задание Борисов вылетел с флаг-штурманом капитаном Шараповым.
Целей опять не обнаружили, а при возвращении «Катюша» опять завела торпедоносцы под пушки Либавы.
Капитан Мещерин решил во всем разобраться сам. Он взлетел с Шараповым и направился в море.
Картина повторилась. Больше того, экипаж командира эскадрильи попал под удар двух «фокке-вульфов» и еле ушел от них в облака. Стало ясно, что немцы пошли на провокацию: они подстроили свою радиостанцию на приводную волну аэродрома Паланга и за счет увеличения мощности излучаемого сигнала «заводили» торпедоносцы на свои зенитные батареи.
Выяснилось также, что комдив с «Весны» никаких приказаний Борисову в воздух не передавал.
Ненастный рассвет над Палангой 26 января вновь взорвался громом канонады. Интенсивный, не прекращающийся ни на минуту огонь вели все морские пушки артиллерийских железнодорожных дивизионов Барбакадзе и Мясникова. Им вторила артиллерия на юго-востоке от аэродрома и со стороны моря. А едва установился день, как в хмурое небо взлетели шестерки «ильюшиных» из авиадивизии полковника Манжосова. Так войска 1-го Прибалтийского фронта во взаимодействии с авиацией, артиллерией и кораблями Краснознаменного Балтийского флота начали решающий штурм мемельской группировки врага.
Чтобы не дать немецкому командованию перебрасывать в Мемель подкрепления, морская авиация блокировала с моря Либаву и Виндаву.
На палангском аэродроме сидели, готовые к немедленному вылету, торпедоносцы и топмачтовики мещеринской авиаэскадрильи. Вскоре к ним присоединился перелетевший из Паневежиса экипаж старшего лейтенанта Макарихина. Зажатый в Мемеле враг, чувствуя приближающийся конец, использовал малейшую щель, чтобы удрать из осажденной базы. Торпедоносцам приходилось все время быть начеку.
В эти дни отличились экипажи Богачева и Макарихина: они за два вылета потопили по два крупных транспорта. А вот Михаилу Борисову не повезло: часами носился он над морскими просторами, но нужные цели не попались.
Через день оперативный дежурный эскадрильи принял телефонограмму: над военно-морской базой и городом поднят красный флаг! Восстановилось литовское название старинного балтийского города — Клайпеда. Мемельская группировка врага перестала существовать. Наши войска ворвались на косу Курише-Нерунг и погнали по ней гитлеровцев к Земландскому полуострову в Восточную Пруссию.
Поздно вечером летчики третьей эскадрильи собрались у бортовых радиоприемников и с радостью и гордостью слушали приказ Верховного Главнокомандующего об овладении штурмом города Клайпеда. Среди частей и соединений, отличившихся при взятии города и военно-морской базы, были названы соседи — штурмовая авиадивизия полковника Манжосова Дмитрия Ивановича, гвардейцы истребители полковника Корешкова Владимира Степановича; всему личному составу, участвовавшему в боях, объявлялась благодарность, а 1-му гвардейскому минно-торпедному авиаполку майора Кузнецова Василия Михайловича, 14-му гвардейскому истребительному дважды Краснознаменному авиаполку подполковника Мироненко Александра Алексеевича и 9-му истребительному авиационному Краснознаменному полку подполковника Джапаридзе Автандила Давидовича присваивалось почетное наименование «Клайпедские»…
Мещеринцы от души поздравили боевых соратников с высокими наградами.
Задолго до рассвета, наскоро позавтракав, экипажи Борисова, Полюшкина, Башаева и Бровченко прибыли к самолетам и заступили на боевое дежурство. Темнота быстро отступала. Иван Рачков возился у торпеды с механиком по вооружению; Демин, поразмыслив, шмыгнул в свою башню, а Борисов оценивающе оглядывал небосвод начинающегося дня. Он ничего хорошего не сулил: нижняя граница облаков просматривалась с трудом, густая дымка закрывала даже южную часть аэродрома. В такую погоду рассчитывать на вылет не приходилось. Но служба есть служба! От нее нельзя уклоняться, и замкомэск подошел к телефону, доложил оперативному дежурному о готовности группы.
— Принято! Для вас пока ничего нет! — ответил оперативный и вдруг спросил: — Товарищ лейтенант, вы меня не узнали? Я — Игошин, штурман Носова. Помните, мы по прибытии из училища сначала попали к вам, а потом нас перевели в первую эскадрилью?
Как не помнить! В тот предпраздничный день младшие лейтенанты Носов и Игошин долго расспрашивали замкомэска о боях торпедоносцев, восторгались подвигами летчиков, сами рассказывали о тихоокеанце Михаиле Паникахе, который, объятый пламенем, в последнюю минуту своей жизни бросился на фашистский танк под Сталинградом и сжег его, об Александре Чикаренко, в последний день обороны Севастополя успевшего на глазах у немцев соединить контакты взрывателя и взорвать огромные штольни Маячной балки, где хранились десятки тысяч тонн боеприпасов; о своем горячем желании быстрее начать боевые вылеты. Михаил тогда, разглядывая их худенькие мальчишеские лица, уловил в глазах огонь решимости и невольно отметил: «Надежные ребята!..»
— А где сейчас Виктор Носов?
— Тоже дежурит. Только по полку.
Уж так сложилось в авиации: в суточное дежурство заступали экипажами, летчик — дежурным по авиаполку, его штурман — оперативным. Борисов знал об этом и не удивился. Поговорили о службе, о знакомых. Потом Михаил попросил Игошина зачитать метеосводку, поблагодарил и вернулся к самолету: тоскливое дежурство началось.
Борисов сидел в своей кабине и увлеченно перечитывал роман Николая Островского «Как закалялась сталь» (уж очень ему был по сердцу Павка Корчагин!), когда к дежурным торпедоносцам подъехала бортовая автомашина. С ее подножки спрыгнул одетый в шинель с бело-синей повязкой «рцы» на рукаве (знаком дежурного) молодой офицер.
— Младший лейтенант Носов! — представился он и доложил: — Товарищ лейтенант! Приказано ваш экипаж срочно доставить на командный пункт.
— Зачем, не знаете?
— Нет. Был какой-то звонок из дивизии, и меня сразу послали за вами. А зачем — не знаю! — чистые голубые глаза дежурного глядели на Михаила с таким обожанием, что замкомэск, скрывая смущение, крикнул нарочито грубо:
— Рачков! Демин! Где вы? Дрыхните, что ли? В машину!
Борисов спустился по крылу самолета на землю, остановился возле Носова. Тот отвел глаза и вздохнул.
— Что так? — поинтересовался Михаил — Дежурство тяжелое?
— Нет, нормальное. Завидую вам. По-честному!
Откровенность молодого летчика обескуражила Борисова.
— Ну-у? За какие-такие грехи? Что я сделал такого?
— Да нет, товарищ лейтенант! Я завидую вам по-хорошему. Горжусь знакомством с вами. Недавно майор Киселев на занятиях анализировал ваш бой двадцать второго сентября, когда вы потопили в конвое транспорт в семь тысяч тонн. Майор назвал вас талантливым торпедоносцем! Видите? Теперь всех учат по вашим боям. А ведь между нами в возрасте нет разницы. Я, как и вы, с двадцать третьего. Но вы уже признанный ас торпедных атак, а я салажонок.
— Так уж и ас! — в сердцах отмахнулся Михаил. — Просто мне пришлось больше летать!
— Так мастерство летчика от этого и зависит! Вы вон прошли через какие испытания! Я знаю, что еще в Гомельском аэроклубе на первом самостоятельном полете у вас на У-2 загорелся мотор, а вы, извините, мальчишка в семнадцать лет, не растерялись, успели развернуться и посадить машину на аэродром! Знаю также, что когда вы были курсантом, у вас на Пе-2 дважды отказывали моторы, но вы благополучно возвращались. Потому вас и оставляли в училище инструктором, А вот со мной ничего такого не случалось, даже обидно. Я ж сельский! Есть на Волге недалеко от Ульяновска село Сенгилей. То моя родина. Но после окончания восьми классов я работал в соседнем Ставрополе радиомехаником, точнее, монтером, занимался радиофикацией. Об авиации мог только мечтать. Спасибо, помог военком. Осенью сорок первого он послал меня в «первоначалку». Потом я стал леваневцем. Учебу закончил нормально, без летных происшествий. Все — и в «терке», и в полетах — шло, как говорят, без сучка без задоринки. Не как у вас.