Они были одни вдвоем в степи, и лишь птица кружила над ними. Она видела два существа: два теленка, два червя, два темных пятнышка на желтом просторе, которые становились все меньше и меньше по мере того, как она поднималась и поднималась. Это был сокол? Или ворон? Или буревестник, залетевший с моря? Птица взлетала все выше и выше, пятнышки в траве почти скрылись из виду, но птица знала, что они — живые. Два человека были одни в сердце мира. Наступала ночь.
«Ну, ребятушки, — сказал рассказчик, — вот я стою на помосте и жду, пока эти злодеи подкрадутся к нам и приставят к крепостной стене свои лестницы. Я слышу их, но не двигаюсь, и сжимаю обеими руками рукоять моего доброго меча, и заношу его над плечом. И ко мне благосклонен Господь, которого я призвал: вдруг показываются разом три головы, одна другой уродливее, с широкими ртами. Я размахиваюсь мечом, он свистит в воздухе, и я срезаю их все три разом, скажу я вам, как травинки. И они со стуком скатились на землю, и из обрубков шей брызнули струи крови, и мои люди издали громкий клич, потому что раньше никто ничего подобного не видел».
«Три головы одним ударом?» — спросил один из слушателей, не зная, верить ему или нет.
«Их было трое. Это был великий день, — сказал рассказчик. Это был старик с безобразным шрамом на щеке, богато одетый; он запустил в белую бороду пальцы, потом сцепил их на животе и вздохнул: — Да, ребятушки, хорошо было служить Свейну Вилобородому, много серебра было в Миклагарде, но лучше всего было служить князю Вальдимару в Кенугарде. Я был там, когда он загнал всех русичей в Днепр, утопил дьявола и выгнал всех из реки уже христианами. Мы все это видели — мой друг Торвальд Странник и я».
«Торвальд? — спросил мужчина в летах. — Брат Орма с Гиль-ay? Это он пытался крестить исландцев, а когда они не захотели его слушать, рассердился и убил много народу, за что его изгнали из страны?»
«Торвальд, — сказал Торстейн Жуть, — только карал злодеев и всегда убивал в честном бою».
«Разве он не был викингом и варягом, как и ты?» — спросил тот человек.
«Был, — отвечал Торстейн. — Он был силен и мужествен, как настоящий берсерк, но ему надоели войны, и он стал мудрецом, одним из воинов Божиих».
Тут его слушатели — исландцы, сидевшие у костра как-то вечером после завершения тинга, — захотели узнать побольше. Не каждый день им выпадало слушать человека, приехавшего из таких далеких краев и так много странствовавшего, как этот старец Торстейн Жуть.
«Торвальд отправился с варягами в Миклагард, — сказал Торстейн, — но вернулся в Кенугард в странническом балахоне гораздо позже, чем их. Там мы и встретились после долгой разлуки. Он прошел через семь стран, его ноги были сильно изранены, но в душе его не было усталости. Мы с ним ровесники, но тогда он казался мне одновременно и гораздо старше, и гораздо моложе меня».
«Как такое может быть?» — спросили слушатели.
«Он был мудр, как старец, — сказал Торстейн, — но в то же время легок в речах. Казалось, внутри него зажгли свет, у него лучились глаза, и даже как будто свет исходил от его бороды и волос, чуть тронутых сединой. Было похоже, скажу я вам, что ему и солнце не нужно».
«От него исходил свет? — спросил юный священник, бывший в толпе слушателей. — Как от святого?»
«Верно говоришь, — ответил Торстейн. — Как от святого. Мой друг Торвальд и был святым».
«В чем это проявлялось? — спросил священник. — В чем была его заслуга перед Господом? Разве он не был подобен жалкому, изголодавшемуся странствующему монаху?»
«Нищий странствующий монах, это верно... — ответил Торстейн. — Но не надо судить по внешности. Он пошел стезей нищего бродяги, чтобы укрепиться в смирении и лучше узнать горести и нужды людей. А потом он построил себе дом в Кенугарде, и к нему приходили и богатые, и бедные. Он выслушивал всех и разрешал их сомнения. Его молитвы были столь истовы, что тучи небесные слушались его и проливались дождем, если засуха сжигала поля. Он был так мудр, что князь Вальдимар послал к нему своего сына Бориса учиться мудрости и святой науке. Он был так ласков и добр, что богатые женщины приносили ему свое имущество, с плачем целовали ему руки и просили отдать бедным».
«Он до сих пор живет в Кенугарде?» — спросили исландцы.
«Слава Торвальда облетела все города в Гардарики, — сказал Торстейн, и голос его стал набирать силу. — Все князья приглашали его к себе, надеясь, что одно присутствие его упрочит благосостояние их городов и их самих. Ему были почет и уважение как от простых, так и от богатых людей как надежному столпу христианской веры, и он объездил всю страну, проповедуя слово Божие. Сам император Миклагарда попросил его присмотреть за народом на Руси, чтобы тот как можно лучше затвердил правую веру и оставил всякое язычество. Ярислейв Могучий хотел поставить его митрополитом или архиепископом над всей страной, но Торвальд отказался, ведь он был велик и искренен во всем, но особенно в скромности. Он умер в Палтескье под Рождество, за зиму до того, как я отправился на север, и ангелы и херувимы сошли с небес и пели над ним. Он окончил свои дни в монастыре, который сам построил на реке, близ главной церкви, посвященной Иоанну Крестителю, и он с тех пор называется в честь него — Торвальдова обитель. Там все называют его святым и призывают его для добрых дел».