Торстейн был просто неистощим на такие истории. У дочери одного бонда он поил своего коня в ее пруду, а конь там утонул; у другой он хотел посмотреть, подходит ли его било к ее маслобойке, но масло вытекло раньше, чем он закончил; у третьей он хотел пожарить ее гуся на своем вертеле, но в очаге у нее между ног вертел отсырел; у четвертой он закалял мышцы своего «юного князя», а она потом смягчала их.
Торвальду становилось странно весело от этих историй, но все же он спрашивал: «А зачем вся эта возня, все эти игры и притворство? Не лучше ли прямо приступить к делу? Ведь девушки знают, чем все закончится».
«Язык умнее, чем уд, — отвечал Торстейн, — и он вышучивает его горячность и надменность. Язык может обуздать жеребца, когда тот разрезвится, и подхлестнуть его, когда он заленится».
Глава 8
Ласки женщин
Одними рассказами сыт не будешь, и Торвальд так и не понял из них, как ему вести себя в следующий раз, когда он встретит дочь бонда Гуннлёйга из Гримстунга. Ее звали Хельга, а жители Ватнсдале прозвали ее Хельга Красавица. Когда она появлялась на людях в красном платье, подпоясанном серебряным поясом, а ее волосы — густые и светлые — лежали поверх голубого плаща, никто не смотрел на других женщин, а уж Торвальд тем более.
Нет, он не знал, как поступить.
«Не стыдно тебе ныть? — сказал Торстейн. — Ты же лучше всех, к тому же ты прославленный воин... Трус ты несчастный, ну для чего тебе эти глаза — огромные, как миски? Дай ей разок в них посмотреть — может, потом и другое что получится».
Но Торвальд так не считал.
Однажды они с Торстейном приехали в Гримстунг, где должна была пройти игра в мяч. Там были, как водится, и коварные ратоборцы, и хвастливые весельчаки, и те, кто сам ленится участвовать в игре, но готов каждую монету, какая у него найдется, поставить на тех, кто, по его мнению, выиграет. По правде говоря, мы с вами знаем о таких играх немного, зато много — о том, для чего они нужны в рассказах. Они дают людям хороший повод рассердиться, если с ними обошлись не по правилам или слишком сурово, осыпать друг друга бранью, вступить в ожесточенную драку, поставить друг другу синяк, нанести увечье, а там уже и до убийства недалеко. Но в нашей истории будет не так: в ней игры показывают и доказывают только то, что Торвальд сильнее всех бьет по мячу, так что тот взлетает над головами, или хватает его на лету, а Хельга Красавица, которая сидит на склоне с подругами, все это замечает.
От слишком сильного удара мяч улетел на склон. Хельга Красавица спрятала его под своим платьем и сказала:
«Пусть тот, кто кинул, заберет».
Торвальд, разгоряченный игрой, подошел к ней и протянул руку за мячом — смелее, чем собирался сам. Хельге это пришлось по нраву, и он, послав мяч товарищам, сел рядом с ней и больше в тот день не играл.
«Лучше тебя не играет никто, — сказала она. — Твои товарищи уже выдохлись».
Торвальд в ответ промолчал, но она заметила, что он залился краской.
«А правда, — спросила она, — что ты пустил стрелу Торду Иллугасону прямо в глаз навылет, так что у него мозги полезли из затылка?»
«Я такого не говорил», — ответил Торвальд. Он сидел, уставившись в одну точку, смотрел на свои пальцы, в отчаянии срывающие травинки.
«А правда, — спросила она, — что ты можешь попасть в летящую птицу?»
«Если тебе будет очень нужно», — сказал он и заглянул прямо в ее глаза, серые и озорные.
Они не сидели на склоне вместе весь день, как предписывает вежливость. Торвальд слишком долго ждал этой встречи, чтобы утруждать себя болтовней о пустяках, вдобавок он был уверен, что разговаривать с женщинами не умеет. Они пришли к молчаливому согласию, что им лучше уединиться. Хельга запросто поднялась с места с молодым человеком, который был красивее и храбрее других и с которым хотели бы ходить все девицы — если бы могли. Она торжествовала над всеми завистливыми взглядами и словами, которые полетели ей в спину, когда они уходили.