Теперь во всем Ватнсдале только о них говорить и будут!
Они дошли до лощины. Хельга бросила на него взгляд. Торвальд стоял, затаив дыхание, покорный, словно голодный пес, — он был смешон. Куда ему девать руки? Хельга пришла ему на выручку: подошла, положила свои руки ему на плечи, поцеловала его полуоткрытым ртом. Теперь его руки знали, куда им деться, они обняли ее и крепко прижали к телу, как будто ничем другим никогда не занимались. Его страх перед тем, что должно было свершиться, но не свершалось раньше, сгорел в великом огне, который не дает миру замерзнуть. Хельга явно ощутила его силу сквозь одеяния и настолько ясно поняла, что впереди их ждет что-то приятное, что колени перестали слушаться ее.
Она огляделась: вокруг никого — и потянула Торвальда за собой на теплую траву. Ее платье задралось на живот, навстречу ему поднялись ее белые бедра, нетерпение гнало его вперед, ослепляло и жгло, когда он пытался отворить ее ворота; в юности третья нога скора на работу, но не хочет знать никого, кроме себя, и порой обходится с женщинами несправедливо. Торвальд дрожал и трепетал от блаженства краткий миг и мог бы вообразить, что он в том самом раю, о котором ему рассказывала Брингвет, если бы его мысль пошла по этому пути. Но Хельга Красавица дохнула холодом на Эдем, которому хотелось расти в его мыслях, благоухая и источая нежность; ее забава кончилась, не успев начаться, и ей это не понравилось. Она вывернулась из-под него, приподнялась на локтях, смерила его взглядом и сказала не самым дружелюбным тоном: «Что-то твой хвастунишка быстро выдохся».
Но это не охладило пыл Торвальда, его ровесник рьяно поднял голову и принялся вновь искать вход, а вскоре уже отважно греб в гавань Хельги. Когда она закинула ноги ему на спину, и он услышал, как она бурно, со сдавленными стонами, принимает его в себя, его обуяли злость и чувство победы: сильного врага завалил я в траве, и теперь он молит о пощаде. Но гордыня задержалась в его голове ненадолго; вскоре там вновь воцарилось блаженство, которое поднимало солнце выше на небосклон, навевало чудесный аромат из кустарника и переполняло его самого сладким медом.
Немудрено: молодой человек впервые пережил такое сладкое мгновение, и ему вполне могло показаться, будто он изменил весь мир. Он лежал рядом с Хельгой и смотрел на нее с благодарностью, которая переполняла его. Он не заметил, что Хельга, которой все это было не впервой, смотрела на него с удивлением и немножко с отчуждением, как будто спрашивая: кто этот юноша и что делать с ним? Он был уверен, что она думает и чувствует то же, что и он.
Проходили недели и месяцы. Они с Хельгой часто встречались тайком, хотя не так часто, как ему хотелось. Торвальд изнывал от жажды, а его напитком была она, за этот мед он отдал и свой разум, и свою волю; дни напролет он только и думал о том, что произошло между ними в прошлый раз и чего ожидать в следующую встречу. Его страсть не угаснет всю жизнь, говорил он, иного просто не может быть, и несчастен тот, кто никогда не имел этой твердой веры. В этом он клялся с переизбытком нежности во взоре и слов на губах, ибо теперь с него слетела вся робость: «Скорее реки повернутся вспять, а камни будут плавать по воде, чем я тебя забуду!» — «Дурачок ты, — отвечала она, — не говори ничего больше!»
Конечно, такие обещания были ей приятны, но его высокопарные слова подавляли ее — а такого не должно было быть. Наоборот, она сама хотела подчинять себе его волю и развлекалась тем, что играла им, словно подкидывала его жизнь высоко в голубой небосвод: «Может, поймаю на лету, а может, и нет! Угадай-ка, где я?» Оттого порой он был счастлив и богат, словно конунг в доброе время, а порой — ненавистен сам себе, будто птица в силках. Он никогда заранее не знал, к чему готовиться.
Бывало, перед их встречей его пронзала тревога, и он терялся в догадках, что ему выпадет — награда за любовь, восхищение и верность или непонятное наказание? Однажды она повернулась к нему и сказала:
«Я тебя не хочу».
«Почему же?!» — взмолился он.
«Ты меня дурачишь», — ответила она.
И в самом деле: время от времени она спрашивала, и порой довольно сердито, когда он наконец отпразднует с ней свадьбу. Семья, мол, не для того растила цветок, чтобы разменивать его на чужую похоть и всякие глупости.
«Мои братья убьют тебя», — сказала она таким тоном, каким говорила об игре в мяч в Гримстунге или о том, что скоро придет корабль.