Произошли одновременно два события. Торвальд понял, что деньги его ослепляют, и увеличивать свое состояние он совершенно не умеет; та же часть казны, которую он отдал Торстейну, подросла вдвое. Торстейн быстро научился покупать в деревнях коней и продавать втридорога воинам, которые приезжали в город с добычей; при этом умел сперва подольститься к ним, подпоить их, а порой предлагал им меняться ножами или мечами — и всегда оставался в выигрыше. Это обеспечивало ему деньги и хорошее снаряжение для Торвальда, которому скоро наскучило сидеть в Хедебю и отгонять от себя здешних потаскух.
Вышло так, что побратимы познакомились со Свейном, прозванным Вилобородым. Он называл себя сыном датского конунга Харальда, сына Горма. В свое время Харальд выгнал Свейна из дома, назвав его вором и смутьяном. Гораздо позже Свейн отплатит отцу той же монетой и прогонит его из своего королевства. В год знакомства с Торвальдом и Торстейном он много времени проводил в военных походах, и дружинники, по обычаю викингов, называли его конунгом. Свейн Вилобородый хорошо принял друзей, и они вступили в его дружину.
Каким образом Торвальд Кодранссон снискал уважение в дружине Свейна Вилобородого? Куда неслось это войско с яростными кличами, призванными заглушить в сердце страх смерти, где рассекали они кольчуги, разбивали щиты, ломали носы и ключицы, отрубали врагам руки, протыкали им животы, вцеплялись им в горло, крушили и жгли? Да не все ли равно; в тот век, как и во многие другие, разыгрывались тысячи тысяч битв, и все они сейчас — совершенно справедливо — позабыты. Разве что какой-нибудь богатырь перед началом сражения или перед собственной гибелью изрек слова, которые всем запомнились. Впрочем, эти слова могли быть сказаны гораздо позже, когда наш участник сражения наконец сообразил, что ему следовало сказать в минуту смертельной опасности, или вообще их просто кто-то позже придумал.
Ни одна крылатая фраза не слетела с уст Торвальда во время его участия в военных походах. Он получил под свое командование отряд отнюдь не благодаря красноречию. Он не подзадоривал товарищей перед битвой, расписывая ожидающую их роскошную добычу. Он ничего не говорил и о грядущей славе и почете. Он обращался к ним с громкими и ясными словами: «Вперед, мои люди!», затем указывал дорогу взмахом меча и сам первый шел по ней. В этих скупых словах и во всем его облике таилась сила, которая преодолевала все колебания в зародыше; он простирал вперед руку и бросал дружину вперед своей волей и двигал ею, как ветер — волнами.
Но этого не случилось бы, если бы викинги Свейна Вилобородого прежде не видели Торвальда в ближнем бою. Пусть другие предпочитают боевому искусству глупую ярость и неоправданно быстро растрачивают силы, пусть они скрещивают сталь со сталью, затупляют клинки широкими ударами, которые корежат шлемы и ломают щиты. Торвальд дразнил и раззадоривал противника непоколебимым спокойствием, он всегда ждал подходящего момента, сам помогал ему родиться в гуще битвы, а потом набрасывался на врага, подобно льву, и тот глазом моргнуть не успевал, как падал замертво.
Торвальд никогда не говорил о своих подвигах, предоставив это делать другим. В число этих других не входил его побратим Торстейн: у того по вечерам, когда воины пили пиво и похлопывали женщин по задам, всегда находилось вдоволь рассказов о себе самом. Его сражения частенько кончались тем, что, когда все оружие было изломано, кто-нибудь из врагов вцеплялся зубами в его плечо или в руку и откусывал столько плоти, сколько мог отхватить. Но Торстейн вел себя мужественно — вырывался, бил яростного врага кулаком, ломал ему нос и выбивал зубы, так что они дождем падали в траву, а бывало, пальцами раздирал ему рот от уха до уха.
«После этого его уж точно девушки целовать не станут!» — говорил Торстейн.
Торвальда любили, и никто не смел упрекнуть его за, как считалось, чудачество: половину своей военной добычи он тратил на выкуп пленных, особенно женщин, и помогал им добраться до дому.
Все началось, когда войско Свейна Вилобородого вторглось в Саксонию. Лагерь дружинники Торвальда устроили в городе под названием Эйкарбриггья. Как-то они вернулись туда из набега и принесли с собой добычу: серебро, медные и янтарные изделия, а также привели связанных вереницей мужчин и женщин, которых собирались продать в рабство. Вечером они устроили на рыночной площади пир, который сопровождался жеребячьим хохотом, сальными рассказами, хвастовством, обжорством и жуткими попойками; местные жители спрятались от них за крепкими запорами и молили Бога избавить их от этой напасти.