Этого-то хёвдинга Свейн и хотел заполучить в союзники против своего отца Харальда. Он снабдил Торвальда щедрыми дарами для Баурда, но при этом предупредил, что с некоторыми посланниками, приходившими к нему, Баурд обошелся скверно. Один из них, войдя к конунгу, забыл снять перед ним шапку — Баурд велел схватить его и прибить ему шапку гвоздем к голове. Другой привез для Баурда вино в бурдюке, а вино за время пути прокисло, и его утопили в выгребной яме. Так что Торвальд, сказал Вилобородый, вправе отказаться от этой опасной поездки. Но Торвальд перед этим недавно крестился и полагал, что зло убоится ново-крещенного. Поехал с ним и Торстейн — по простоте душевной, которая иной раз заводит исландцев в их блужданиях по миру на самую грань. А если там их настигает конец, они думают: «Разве мне было суждено другое?»
Они прибыли в страну Баурда и на рубеже предъявили грамоты со своими полномочиями. Воины посмотрели на них злыми взглядами и отрядили двух человек, чтобы сопровождать их кратчайшим путем до Бьяртнарборга. Эти попутчики не общались с гостями, и все молчали по дороге через лес, даже Торстейн. Чем ближе к резиденции Баурда, тем чаще становился лес — и тем сильнее сгущалась тишина вокруг них.
«Я больше не слышу птичьего щебета, — сказал Торстейн своему другу как-то вечером, когда они расположились на ночлег. — Здесь даже ветер дохнуть боится».
Бьяртнарборг показался приятелям большим городом. Глубокий ров, вырытый вокруг него, наполнен водой из реки Саксэльв, за ним вздымаются высокие и прочные крепостные стены, на них через каждые сто саженей стоят башни с мощными, обитыми железом дверьми, а над ними — каменные арки. Улицы прямые, широкие и чистые, словно дворцы. Горожане сыты и хорошо одеты. Никто не сидит сложа руки: или ремесленничает, ими торгует.
Никто не выразил удивления или любопытства, завидев гостей, все лишь вежливо здоровались, но ни о чем не спрашивали; казалось, местным жителям не требовалось даже переговариваться между собой. Приятели заметили виселицы и столбы на крепостной стене, смотрящей на реку, но не увидели на них людей — и посчитали это добрым знаком.
Огромный дворец Баурда был построен из тесаного камня черно-серого цвета, окна были узки, и поэтому он казался слепым чудищем, навострившим уши-башни; с этих башен хорошо просматривалось передвижение людей близ города. Множество дверей распахивалось перед Торвальдом и его спутниками, и вот они вошли в зал, где на троне восседал Баурд — долговязый человек в длинном одеянии, чернобровый, бледнолицый, глаза навыкате, лицо книзу сужающееся. Они приветствовали его, Торвальд поднес Баурду дары — золото и серебро, а затем изложил предложение конунга Свейна. Баурд погладил бороду — длинную и редкую. Они не понимали, по нраву ли ему такой союз. Когда Торвальд завершил свою речь, Баурд сказал, что вновь встретится с ними за ужином, и велел проводить посланников в их комнаты.
Вечером они сидели за его столом, разомлевшие от вина и свиного жаркого. Баурд говорил мало. А хозяйка дворца — еще меньше; она сидела с ними, на голове у нее был высоко повязанный платок, а на шее — тяжелая золотая цепь. Торстейну это сборище показалось унылым, и он принялся повествовать о своих подвигах на море и на суше. Торвальд молчал. Баурд оживился лишь тогда, когда Торстейн стал рассказывать, как они с товарищами гнали сконского ярла через пол-Швеции.
«Пошли мы, — говорил Торстейн, — в разведку и увидели ярла с его людьми, но нас разделяла преширокая река. И тут мы видим: ярл стоит на коленях на берегу реки и задувает огонь. Тут тучи вышли из-за месяца, нет, то есть месяц из-за туч, и все стало совсем хорошо видно. Я попросил Торвальда одолжить мне лук и пустил стрелу через реку, а она вонзилась ярлу прямо в задницу, прошла навылет и вышла изо рта».