«Не будет этого ничего, Торвальд-христоболван! Не такой уж я недоумок, чтобы позволить тебе умереть за один день — даже если этот день покажется тебе бесконечным. Нет, пока мы оба живы, ты будешь сидеть в этом узилище, и каждый день я буду изобретать для тебя новую пытку. В один день ты будешь бит шипастой плетью, в другой крысы обгложут твои руки, в третий тебя растянут на колесе, в четвертый подвесят за большие пальцы над дымом, в пятый будут жечь каленым железом, в шестой ты будешь лежать на шипах с мельничным жерновом на брюхе, в седьмой будешь пить вместо причастия мочу, и придет день, Торвальд, когда ты пожелаешь, чтобы ты никогда не рождался, никогда не жил и никогда не слышал о Христе, сыне Марии, и ты отречешься от него и скажешь: «Тебя я знать не хочу, а твою потаскуху мать осуждаю».
«Господь — пастырь мой, — сказал Торвальд. — Я не отступлюсь от Него».
«А ты, Торстейн, — спросил Баурд, — что думаешь о своей смерти?»
«Я думаю, что умереть — это совсем неплохо, — ответил Торстейн. — Только жаль, что одного я не успел».
«И что же это?»
«Я не успел переспать с твоей женой, Баурд. Просто стыдно, что такой цветок, такая пряная трава чахнет в этом вонючем городе, оттого что у тебя духу не хватает поливать ее как следует».
Баурд долго сотрясался от смеха.
«Торстейн, — сказал он, — ты наш человек! Я закую тебя в ножные кандалы, чтобы ты далеко не убежал, а на голову тебе сошьют шапку с бубенцами. Она будет знаком высокой должности: ты станешь моим придворным шутом и будешь управлять смехом у меня на пирах. Тебе будут давать вволю выпивки и позволят вскакивать верхом на жен всех тех, кого мне нужно унизить, лучше всего так, чтобы они видели. Но лучшей потехой для нас будет вот что: ты станешь палачом этого своего приятеля. Мы будем каждый день приходить сюда и обсуждать, какая пытка ему нынче предстоит, а ты будешь махать кнутом над его головой и раскалять железо, и точить для него шипы, и мочиться в его кружку, и выпускать крыс из клетки...»
Баурд шагал взад-вперед с пеной на губах. В конце концов он остановился возле Торстейна, скорчившегося на лавке, и заговорил, обращаясь к нему, быстро, почти доверительно: такую радость доставляла ему мысль о потехе, предстоящей им обоим. И тут случилось то, на что рассчитывают все, кто попал в передрягу, — что дьявол предаст своего ученика. Когда Баурд приблизился, Торстейн съежился, и конунг встал возле него, наклонив голову. В этот момент Торстейн резко распрямился и врезал Баурду головой по челюсти; тот не устоял на ногах и, падая, ударился головой о столб и потерял сознание. Торстейн тут же скатился с лавки, докатился по полу до острого края каменной плиты и перетер свои путы. Затем он развязал Торвальда. Друзья связали Баурда и уж затем привели его в чувство.
Торстейн стал дразнить конунга срамными словами и грозился испробовать на нем его собственные орудия пыток, но Торвальд уговорил друга не терять время. Они потащили конунга за собой вверх по лестнице, держа у его горла тесак. У дверей заставили позвать стражу, приказали привести коней и принести седла. Люди Баурда подчинились; в любом случае ничего хорошего их не ждало: они знали, что, если их правитель останется жив, он велит убить каждого, кто был свидетелем его позора.
Торстейн и Торвальд привязали Баурда на спину коню, приказали опустить подъемные мосты и умчались в лес. За ними никто не погнался.
Торстейн спросил: «А с этим нелюдем что делать будем? Может быть, конунгу Свейну будет приятно получить его в свое распоряжение?» Торвальд ответил, что теперь, когда они в безопасности, следует пощадить Баурда. Торстейн ничего на это не ответил, но тут же резким движением, схватив конунга за бороду, задрал ему голову и перерезал горло. Злая черная кровь низверглась потоком по гриве коня.
«Поступить так с ним — это справедливо», — сказал он.
Когда они возвратились в Эйкарбриггью и Торстейн описал все то, что им довелось пережить, конунг Свейн спросил его, не испугался ли он, оказавшись в пыточном застенке Баурда.
«Я не знаю, господин, — ответил Торстейн, — что такое страх. Но когда он перечислял нам с Торвальдом всякие пытки, зловеще хохоча и исходя слюной, то меня прямо-таки жуть взяла».
Свейн Вилобородый поднял рог и торжественно произнес:
«Получишь ты дополнение к имени и будешь отныне называться Торстейн Жуть».
Глава 13
Господь не хочет посылать иного
Идо, и после поездки в Бьяртнарборг Торвальд часто подолгу беседовал с Фридриком. Они обсуждали угрозы, на которые так богат мир, жизненные страдания и добрую надежду, таящуюся в вере. Торвальду предстояло узнать многое — в том числе и то, что он так никогда и не узнает достаточно и умрет в невежестве, ибо кто за свой краткий век сможет увидеть больше, чем малый лучик горнего света, пришедшего в мир?